Прорицатель
Шрифт:
— Я должен увидеть Софию и Гиртеаду, — говорил Калхас, чувствуя, что эти слова дают ему на какой-то момент силу. — А лучше — пойдем вместе. Ты поможешь мне упросить Софию. Гиртеада уйдет со мной — и не надо приданого…
— Да что же ты такое говоришь! — ничего не понимал историк.
— Я видел Гиртеаду сегодня утром. Мы все решили. Она ждет.
Покачиваясь, Калхас поднялся на ноги.
— Тиридат! Тиридат! — завопил историк.
В дверях появился хмурый армянин.
— Его нельзя выпускать на улицу! — торопливо объяснял Иероним. — Он бредит… ты видишь, в каком
Тиридату удалось оттеснить пастуха от дверей.
— Где же врач? Куда он делся? — суетился Иероним.
— Сходи за ним сам. Так будет быстрее, — бросил командир телохранителей.
Калхас молча упорно сопротивлялся ему, но медвежья сила Тиридата одолевала его ослабленное тело. Осторожно придавив пастуха к ложу, армянин покинул комнату и оставил Калхаса в растерянности.
Пастух не боялся болезни, однако задержка разговора с Софией вызвала в нем панику. Он попытался успокоить себя, твердил, что сегодня же попросит сходить к Гиртеаде Иеронима, что тот скажет ей о болезни, но… Рассуждения не успокаивали, мысли кидались из крайности в крайность, словно разум, как и тело, охватывала лихорадка. А потом все исчезло — в один момент Калхаса затопила темнота, в которой он потерял и Гиртеаду, и себя.
Что-то неуловимо знакомое мелькнуло в радужном сиянии, которое вливалось меж сомкнутых век. Калхас совершил легкое усилие — и глаза открылись. Над его лицом развевался балдахин из полупрозрачной ткани, сквозь который был виден теплый диск солнца. Бодрящий запах прохладной свежести исходил от земли. Приглушенные расстоянием, доносились голоса уличных торговцев. Пастух чувствовал себя отдохнувшим, выспавшимся и на какое-то время поддался безмятежной, беззаботной неге.
Неожиданное появление под балдахином лица Иеронима прогнало детскую утреннюю радость. Калхас вспомнил, что в последний раз видел его у себя в комнате.
— Где я? — спросил он, приподнимаясь на локте.
— В саду, — улыбнулся историк. — Лекари утверждали, что здесь ты наконец-то очнешься.
— Почему «наконец-то»? — ручеек тревоги скользнул по сердцу Калхаса.
— Три дня в лихорадке, три дня в каком-то странном сне — солнце уже готовится к зиме, а ты не видишь, не слышишь, не говоришь! — Историк был необычайно рад. — Мы здорово поволновались. Видел бы ты Дотима: он каждый день приходил сюда, все хотел изобразить сиделку… Знаешь, а я почему-то был уверен, что буду первым, кто увидит, как ты откроешь глаза…
— Ты ходил к Софии? — прервал Калхас Иеронима.
— Нет… Зачем?
— Значит мне показалось, что я тебя просил.
— Просил. В тот день, когда тебя свалила лихорадка. Но мы же договаривались, что ты выздоровеешь — и пойдем.
— Ясно. — Калхас сжал зубы. Его опять томила тревога. Он должен был пойти к Софии в тот же день. За неделю могло произойти так много!
— Ты как будто не удивляешься тому, что столько времени провел в забвении? — сказал Иероним.
— Нет. Удивляюсь, — нехотя сказал Калхас. — Никаких новостей?
— Есть новости. Антигон зашевелился.
— Хорошо. А в городе ничего не произошло?
Иероним искоса посмотрел на аркадянина.
— Понял. Ты, наверное, о Гиртеаде. Так?
— Да.
— Нет. По-моему у Софии ничего не случилось. Они доделали попону, прислали ее Эвмену. Это все, что я знаю.
— Как-то странно ты это говоришь, — подозрительно произнес Калхас.
— О Гиртеаде мне действительно больше ничего не известно. Это из-за другого. Не знаю, осталось ли это в твоей памяти — обычно после лихорадки такое забывается. Иногда ты бредил. Эвмен приказал, чтобы около тебя постоянно кто-то находился — и для помощи, и чтобы не пропустить Слова.
Калхас горько покачал головой.
— Вы предусмотрительны.
— Ты прорицатель, а для богов, думали мы, все равно, когда пользоваться твоими устами. Больные люди, я читал, открывают удивительные вещи.
— Так что я открыл вам?
— О богах — ничего. Мы ошиблись. Ты только один раз упомянул имя Гермеса. Остальное время ты говорил о Гиртеаде. Точнее — не «о», а с ней.
Иероним умолк, закусив губу. Потом вздохнул и продолжал:
— Я завидую, Калхас. Не хочу гадать, как в твоей душе подбирались слова, но мы были потрясены. Даже Дотим — он тоже слушал твой бред — не стал хмыкать и строить рожи. Он старался вызнать у меня, что это за женщина, с которой так разговаривают. Я объяснил, но одноухий, по-моему, так до конца и не поверил. Потому что сказал: «А вдруг душу Калхаса Гермес унес на Олимп, и он сейчас болтает с богинями?»
— Ничего не помню. — Калхас ощущал в памяти темный провал между первым днем болезни и сегодняшним пробуждением. Только озноб пробегал по телу; хотелось закрыть глаза и забыться в ласковом солнечном тепле. — Мне почему-то беспокойно. Может быть, это из-за болезни. Ну хорошо, буду надеяться, что Гиртеада не обижена на меня.
— Я думаю, она знает о твоей болезни. Стратег пригласил сразу нескольких местных лекарей, а от них новости распространяются в одно мгновение, — успокаивающе сказал Иероним. — Как только ты встанешь на ноги, мы накупим всяких дорогих безделушек, тряпок и отправимся к Софии.
— Завтра, — убежденно сказал Калхас. — Завтра я буду на ногах… Не качай головой, Иероним, я знаю свои силы, а Гермес поможет мне. Поэтому прошу тебя, возьми из тех денег, что подарил Антиген, сколько нужно и отправь кого-нибудь за покупками.
— Не фантазируй. Мы говорили с тобой недолго, а ты от слабости весь уже в испарине. Завтра нужно будет полежать и послезавтра тоже.
— Иероним, а тебя очень прошу, — взмолился пастух. Отправь людей за покупками, а завтра увидишь сам: я встану. Обязательно…