Прорицатель
Шрифт:
— Ты ощутил то, что ощущаю я, когда касаюсь рукой сына. Это отцовство, — сказал Гермес. — Люби ее и не отдавай никому. Она тоже не бросила бы Пана.
Бог растворился в темноте. Калхас откинулся на ложе и почувствовал рукой теплое худенькое тело Гиртеады. Ласковая радость охватила его, прежде чем он отдался сну, покачивавшему пастуха как в колыбели.
Гиртеада держала его руку у щеки. Она смотрела преданно и счастливо — от этих преданности и счастья внутри у Калхаса натягивалась тревожная струна. В него верили настолько сильно, что гордость оборачивалась
Ночью им было тяжело — Калхас чувствовал себя так, словно не только она, но и он был девственником. Все женщины, что попадались ему раньше, были опытны если не в искусстве любви, то, по крайней мере, в навыке спаривания. Теперь же ему приходилось сдерживать себя, он не мог не думать о ней, и любая ее боль отдавалась болью в его груди. Они очень устали, однако Калхас понимал, что иначе быть не могло, что теперь он будет идти только этим, непривычным, но единственным путем.
Он прижимался лицом к животу девушки и счастливо смеялся.
— Спасибо Дотиму.
— Кому?
— Дотиму. Не будь его, я никогда не оказался бы в Тарсе.
Мысль о том, что он мог остаться в Аркадии, казалась дикой. Мир свернулся вокруг их любви мягким и нежным коконом: словно ручной котенок или объятья матери. Иероним, самолично распорядившийся насчет завтрака и заглянувший вместе со слугой к ним в комнату, выглядел грустным, но довольным. Дотим — Калхас чувствовал это — сейчас вовсю пьянствовал. Эвмен находился где-то поблизости, и пастух с радостью предвкушал, как он познакомит его с Гиртеадой. Ничто — даже мысль о случайности его появления здесь — не должно было нарушать их покой.
Они то ласкались друг к другу, то разговаривали:
— София сразу ощутила в тебе чужака. Даже не чужака — врага. Ее никто и ничто не могло переубедить. Девушки ходили заступаться за меня, но безуспешно. С Мегисто София даже разругалась…
— Тем не менее, твоя подруга собиралась размозжить мне голову кочергой, — улыбался Калхас.
— Просто она испугалась. Она, наверное, решила, что это грабители… На ее уговоры я надеялась больше всего. Но София стояла на своем. Я плакала перед ней, просила — только на колени не вставала. А она отобрала ожерелье — говорит, что это нечестивый дар. И камни странные, и плохой человек подарил.
— Плохой?
— Как только она тебя не называла! Она всегда казалась нам такой умной, мудрой, но когда ты появлялся, или когда она о тебе вспоминала, ее образ пропадал. Для меня по крайней мере. Она — старая толстая женщина, которая сама не знает, чего она хочет, ведь правда?.. И я забыла Платонов, Софоклов, Ликургов. Я думала только о тебе. Когда начались эти скандалы — после нашей встречи в беседке — мне казалось, что вокруг меня рушится дом, город, все. Тогда я представляла твое лицо и старалась, чтобы оно все время было перед глазами. И становилось легче. А ты говоришь, что ты не чародей! — она ласково терлась о его руку.
— Не чародей, — отвечал Калхас. — Если я чародей, то
Он запускал пальцы в ее волосы, и его вновь охватывали волнение и немота.
— Ты богиня. Ты сама не знаешь, какая ответственность ложится на плечи того, кто любит богиню. И кто любим ею.
Ее странное, удивительное, прекрасное лицо приближалось к нему, он искал губами ее глаза или чистый ровный лоб и с благоговением терялся в поцелуе.
Вечером она смотала волосы в гигантский жгут, кольцом уложив его вокруг головы; усталые от любви, они умыли лица холодной ароматной водой и отправились приветствовать Эвмена.
Стратег только что завершил разговор с очередным посланником. Он выглядел раздосадованным, озабоченным, но при виде Гиртеады в его глазах вспыхнули удивление и интерес.
— Из какой она страны? — спросил он.
— Эллинка, — ответил Калхас.
— Только в Египте видел я такие лица… Нет, и на египтянку она не похожа, — молвил он после короткого раздумья. — Те — смуглые, их кожа едва заметно лоснится, словно они сделаны из нильского ила. Их обнимаешь — а они скользят в твоих объятьях, словно угри. Она же худенькая и чистая.
Гиртеада смущенно улыбнулась.
— Между прочим, от Софии уже приходили жалобщики, — нахмурился стратег. — Лучше аркадского воровства вы с Дотимом, конечно, не могли придумать ничего!
— Она не отдавала Гиртеаду, стратег, — сказал Калхас.
— Вы поступили неправильно. Нужно было рассказать мне. Я уладил бы это дело. Уверен, что уже сегодня Тарс узнает о вашем налете. А нам нельзя ссориться с горожанами — голос Эвмена стал недовольным и отстраненным.
— София все равно не отдала бы ее, — мягко настаивал пастух.
— Не верю. И некрасиво все получилось. Девушку ты выбрал хорошую, — стратег кивнул Гиртеаде. — Но добыл ее неправильно. У нас могут быть неприятности.
Калхас развел руками, не пытаясь больше убеждать Эвмена. Когда они уже уходили от стратега, тот сказал им:
— Кстати, Дотима я отправил в горы: Антигон уже близко. Твой земляк, Калхас, сегодня был совершенно пьян. Его солдаты вылили на своего командира несколько мехов воды, прежде чем он оказался в состоянии отдавать приказы… Не нравится мне это. Тарс плохо действует на всех…
От стратега они вышли расстроенными.
— Почему у него недовольное лицо? — спросила Гиртеада. — И почему он так недовольно говорил?
— Видимо, вестник принес плохую новость, — предположил Калхас. — Мало ли забот у стратегов? Не ломай голову зря.
Он обнял ее за плечи, и ласковый кокон снова окутал их.
На следующий день Калхас решил купить Гиртеаде ожерелье, подобное тому, что отобрала у нее София. Он оставил девушку нежиться в постели, взял денег и бодро вышел на залитую утренним солнцем площадь перед домом стратега. Тело было легким, голова — бездумной и веселой. Телохранители Эвмена, скучавшие перед входом, вяло поприветствовали его. Один из них сказал что-то по-армянски, и они беззлобно засмеялись за спиной пастуха.