Пророчество

Пэррис С. Дж.

— Я бы не стал информировать ее об этом… пока.

— А что ты тринадцать лет провел в монастыре, об этом сказал?

— И до этой темы не добрались.

— Это бы могло ее привлечь, чтобы помочь наверстать упущенное. Однако мой новоиспеченный тесть советовал прогуляться по саду: тебе там понравится.

— Мне еще не выдался случай принести ему поздравления. — Впрочем, я уже понял, что речь идет о деле, причем не о семейном.

Сидни легко опустил ладонь на мое плечо:

— Такой случай мало кому представился: он посреди праздника отлучился на два часа, поработать с бумагами! В самый разгар брачного пира единственной дочери! — Сидни снисходительно улыбнулся, как бы говоря: уж ладно, смиримся со стариковскими привычками.

Жаловаться ему на причуды тестя — грех:

с финансовой точки зрения этот брак для него куда выгоднее, чем для юной мисс Уолсингем, которая (как я подозреваю) питает в связи с этим союзом куда более романтические надежды, чем ее супруг.

— Да уж, шестеренки в государственном механизме надо то и дело смазывать.

— Вот именно. Так что теперь твой черед смазывать шестеренки. Ступай к нему. Я тебя попозже разыщу.

Нас уже со всех сторон теснили люди, рвущиеся поздравить жениха, толкались, улыбались, агрессивно выставляя зубы, соревновались, кто сильнее пожмет ему руку. В этой сутолоке я незаметно выскользнул за дверь.

Ночной воздух покалывал морозцем — первое предвестие начинающейся осени, и в ухоженном саду было тихо — приятная передышка после головокружительного праздничного шума. Возле дома горели фонари, парочки прогуливались по прямым дорожкам, что-то шептали друг другу, близко склоняя головы. Даже в сумраке было видно, что здесь сэра Фрэнсиса нет. Запрокинув голову и раскинув руки, я любовался ясным небом, ярким серебром созвездий на фоне чернильно-синего неба. Конфигурация звездного неба здесь иная, чем в Неаполе, где я мальчишкой учился различать созвездия.

Вот уже и конец дорожки, а сэра Фрэнсиса все не видать. Тогда я решил пересечь широкую лужайку, уходя прочь от освещенных тропинок к деревьям на окраине парка, что окаймлял загородный дом Уолсингема. Когда я ступил на лужайку, из тени показалась худая фигура, нагнала меня. Призрак ночи, да и только. Никогда не видел Уолсингема ни в каком костюме, кроме черного, и даже сегодня, на свадьбе дочери, он весь в черном, а привычная, плотно облегающая голову шапочка черного бархата придает еще большую суровость и без того неулыбчивому лицу. Ему уже перевалило за пятьдесят, и, по слухам, в прошлом месяце он болел: очередной приступ того недуга, что порой на несколько дней сряду приковывает министра к постели, хотя, если осведомиться о его здоровье, он небрежным движением руки отмахнется от вопроса, мол, у него и времени нет на подобные пустяки.

Этот человек, первый министр и член Тайного совета Елизаветы Тюдор, с первого взгляда, возможно, и не производил особого впечатления, однако держал в своих руках государственную безопасность Англии. Уолсингем создал сеть шпионов и осведомителей, которая охватила всю Европу и тянулась вплоть до Турции на востоке и колоний Нового Света на западе. Сведения, добываемые его разведчиками, служили первой линией обороны королевства от тысяч католических заговоров, злоумышлений на жизнь государыни. И вот что меня изумляло: казалось, все эти бесчисленные сведения он ухитряется хранить в голове и по мере надобности извлекать оттуда любую нужную информацию.

В Англию я приехал весной, за полгода до описываемых событий. Король Франции Генрих III, мой покровитель, предложил мне пожить какое-то время у его посла в Лондоне, дабы укрыться от чересчур пристального внимания ревностных католиков, возглавляемых герцогом Гизом, силы коих в Париже все возрастали. Не успел я пробыть на острове и двух недель, как Уолсингем назначил мне встречу: моя давняя вражда к Риму и привилегированное положение гостя французского посла делало меня как нельзя лучше пригодным для его замыслов. А с тех пор, за эти шесть месяцев, я научился и глубоко уважать, и слегка опасаться Уолсингема.

Лицо его похудело, щеки слегка запали с тех пор, как мы виделись в последний раз. Он шел заложив руки за спину, и, по мере того как мы удалялись от дома, шум празднества становился все тише.

— Congratulazioni [1] , ваша милость!

— Grazie [2] , Бруно! Надеюсь, ты веселишься на этом празднике.

Наедине

со мной министр обычно переходил на итальянский — отчасти, полагаю, чтобы я свободнее чувствовал себя, отчасти же, чтобы я не упустил какой-либо важной детали: итальянский опытного дипломата заведомо превосходил те обрывки английского, что я подхватил в странствиях от солдат и купцов.

1

Поздравляю (ит.).

2

Спасибо (ит.).

— Любопытства ради: где это ты освоил английские танцы? — обернулся он вдруг ко мне.

— По большей части просто выдумываю на на ходу. Давно убедился: если выступаешь с уверенностью, все решат, будто ты разбираешься в деле.

Он расхохотался тем глубоким и перекатывающимся медвежьим рыком, что порой, не слишком часто, вырывается из его груди.

— Ты руководствуешься этим правилом не только в танцах, верно, Бруно? Как иначе мог бродячий монах сделаться личным наставником короля Франции? Кстати, о Франции, — продолжал он легкомысленным тоном, — как поживает твой гостеприимец, посол?

— Кастельно рад и счастлив: его жена и дочь только что вернулись из Парижа.

— Хм. С мадам Кастельно я не знаком. Говорят, она очень красива. Не диво, что старый пес так обрадовался.

— Верно, хороша собой. Говорить с ней мне пока не довелось, но я слышал, что у католической церкви не найдется более преданной дщери.

— Об этом я тоже слышал. Значит, надо следить за тем, какое влияние она оказывает на мужа, — прищурился Уолсингем. Мы дошли до рощицы, но он поманил меня за собой дальше, в тень деревьев. — Мне казалось, Мишель де Кастельно разделяет стремление своего суверена к дипломатическому союзу с Англией; так он, по крайней мере, уверял в беседе со мной. Однако в последнее время при французском дворе утверждается этот фанатик герцог Гиз со своей Католической лигой, и ты сам на прошлой неделе в письме извещал меня, что Гиз пересылает деньги Марии Шотландской через посредство французского посольства. — Сэр Фрэнсис приумолк, стараясь справиться с гневом, крепко сжимая кулаки. — А на что Марии Стюарт понадобились Гизовы денежки, а? Ее более чем щедро содержат в Шеффилдском замке, хоть она и пленница Англии.

— Обеспечить верность своих приверженцев? — подсказал я. — Расплатиться с курьерами?

— Вот именно, Бруно! Все лето я старался подвести обеих королев к прямому разговору с глазу на глаз, может быть, даже соглашение удалось бы заключить. Королева Елизавета счастлива была бы возвратить своей кузине Мэри свободу, но для этого кузина должна отказаться от притязаний на английский трон. И мне давали понять, что Мэри, истомившись в заключении, готова принести любую присягу, лишь бы ее освободили. Вот почему этот поток писем и подарков, которые шлют шотландке ее французские приверженцы, так меня беспокоит. Уж не двойную ли игру она затеяла? — Сэр Фрэнсис зыркнул на меня так, словно я знаю и утаиваю ответ, но прежде, чем я успел хотя бы раскрыть рот, он продолжал, будто вовсе не со мной разговаривал, а с самим собой: — Курьеры? А кто они, эти курьеры? Я распорядился перехватывать еженедельную дипломатическую почту, все распечатывают и проверяют. Нет, у нее есть какой-то другой способ пересылать тайные письма. — Министр сердито покачал головой. — Покуда жива Мария Стюарт, она пребудет знаменем, под которым собираются английские католики и все силы Европы, кто жаждет вновь усадить на престол нашей страны паписта! Но ее величество не соглашается принять упреждающие меры против своей родственницы, сколько Тайный совет ни пытается раскрыть ей глаза на опасность. Вот почему твое присутствие во французском посольстве так важно, важнее, чем прежде, Бруно. Я должен видеть всю корреспонденцию между Мэри и Францией, что проходит через руки Кастельно. Если она вновь злоумышляет против власти или жизни королевы, я долженполучить надежные улики, чтобы на этот раз она не вывернулась. Сможешь за этим присмотреть?