Пророк
Шрифт:
– За один процент?! – государь наклонился немного вперед и пристально посмотрел на Вольского.
– Да, ваше величество. По итогам года одна целая и одна десятая процента. А если прогноз роста цен на зерновые культуры и транспортные услуги оправдается, то к концу весны может достичь и трех процентов, и даже превысить их.
– Черт знает что! – император откинулся в кресле. – Каковы будут последствия для фондовой биржи?
– Разумеется, резкий спад и отток инвестиций. А если пойдем на поводу у любителей пощеголять на лихом коне, – Вольский выразительно посмотрел на Нессельроде, –
– У нас почти все трудоспособное население – держатели акций, – глухо заметил Шебаршин. – После такого обвала на бирже может запахнуть уже не двадцать девятым, а девятьсот пятым годом.
– Да полно, Леонид Владимирович, – примирительно загудел Нессельроде. – Это же не нищий пролетариат столетней давности. Сами говорите, они почти все уже рантье. Те же плехановские революционеры назвали бы их «буржуями».
– Ах, Сергей Эммануилович, – вздохнул Шебаршин, – большинство «буржуев» резко левеют, когда их бьют по кошельку. Добропорядочный законопослушный обыватель – это роскошь стабильного времени.
– Господа, а не сгущаете ли вы краски? – спросил Васильчиков. – Ведь мы обсуждаем последствия всего лишь роста инфляции до полутора процентов в год. В сороковые, тридцатые, я уж не говорю двадцатые годы прошлого века страна прошла через значительно более суровые испытания.
– После Гражданской войны и бутерброд казался богатством, – возразил я. – А сейчас обнищание – это когда человек не может каждое лето ездить с семьей на средиземноморский курорт. Уверяю вас, если петербургская домохозяйка завтра заплатит у Елисеева за артишоки больше, чем сегодня, то ощущения у нее будут такие же, как и у ее прабабки, полдня простоявшей в очереди за хлебом в голодном Петрограде. Для общественных потрясений не столько важны конкретные причины, сколько реакция народа.
– Ну, раз так, приплюсуйте ко всем проблемам международную изоляцию, – внимательно выслушав меня, кивнул Васильчиков. – Если Поднебесная договорится о союзе с осколками США, то вместе они смогут запросто купить всю Западную Европу.
– Почему вы так уверены, что вся Западная Европа уйдет от нас? – нахмурился государь.
– Крупнейшие игроки уже отвернулись от нас. Великобритания и без того недовольна нашим влиянием на своем внутреннем рынке. Франция, как всегда, сопротивляется нам из чувства противоречия. Париж уже давно талдычит о давлении России на западную культуру и диктате Петербурга во внешней политике. Если Пекин пообещал ему большую самостоятельность, то он ушел. Союзу немецких государств портит кровь монополия России на поставку ресурсов и энергии. Пекину со Штатами не понадобится их уговаривать.
– Вы забыли добавить, – подхватил Вольский, – что мы сейчас завалили Запад своими товарами. Если Китай и Америка гарантируют европейцам ресурсы для развития собственных производств, те с удовольствием постараются выйти из-под нашей опеки.
– Немцы, прежде всего, будут заинтересованы в восстановлении единого немецкого государства, – добавил я. – Это естественно для любого разделенного народа. Они прекрасно знают, что Россия последние полвека делает все, чтобы не допустить
– Но это же начало разрушения ЕАС! – воскликнул Васильчиков.
– А разве пруссаки не немцы? – спросил я.
– Разве они плохо живут под российским скипетром?
– Князь, для разделенного народа вопросы материального благополучия отходят на второй план, – возразил я. – Немцы уже с конца девятнадцатого века ощущают себя единой нацией. Для них отсутствие единых границ – это трагедия, даже если какая-то часть народа от этого живет лучше. Создадим мы новый Дармштадтский союз или еще что-то в этом роде, немцы будут стремиться к воссозданию единой Германии. Это данность, с которой мы раньше или позже все равно будем вынуждены считаться.
Васильчиков растерянно посмотрел на Шебаршина, и тот, нахмурившись, кивнул.
– Вы что-то хотите сказать, Леонид Владимирович? – спросил его государь.
– Только то, что данные наших исследований подтверждают сказанное князем, – недовольно ответил Шебаршин. – Первый доклад на эту тему я подал на высочайшее имя еще восемь лет назад.
– Но ведь политика России с середины сороковых годов состояла в том, чтобы не допускать воссоздания единого немецкого государства, – заметил Васильчиков.
– Вот и пожинаем плоды, – развел я руками.
– Хорошо, оставим пока события в мире, – кивнул государь. – Чем чревата текущая ситуация во внутренней политике?
– Усилением инфляции, оттоком капиталов, биржевым обвалом, – сообщил Вольский. – Кроме того, если Китай, Северная Америка и Западная Европа договорятся об экономическом союзе и установят экономические барьеры, мы потеряем потенциальные рынки сбыта. Опять же спад производства и углубление кризиса.
– Чем мы можем надавить на них? – нахмурился государь.
– Ничем, – пожал плечами Вольский. – Обычно мы обыгрывали Китай технологиями, а на Европу давили угрозой повышения цен на ресурсы. Разделяй и властвуй, как говорили древние римляне. Теперь, если они объединятся, козырей у нас не будет.
– Удивительно, что они не объединились до сих пор, – буркнул Васильчиков. – Ладно еще когда Поднебесная была нашим союзником, а ЕС – американским. Но США-то уже четырнадцать лет не существует.
– Им мешала предвзятость, – сказал я. – Пекин видел в объединении с Западом угрозу своим устоям, ну а Запад смущала авторитарность Китая. Если партнеры друг другу не доверяют и друг друга не понимают, сотрудничества не будет, – ответил я.
– А теперь вдруг перестала смущать? – усмехнулся Вольский.
– Нет, теперь нашелся человек, который научил их понимать друг друга, – пояснил я. – Это Гоюн.
В зале повисла тишина.
– Вы хотите сказать, князь, что все происходящее творится по воле одного человека? – презрительно поджал губы Шебаршин.
– Нет, конечно, Гоюн лишь подтолкнул телегу, которая и так уже катилась вниз. А вообще, нам следует поблагодарить Гоюна за тщательную ревизию наших позиций: любая угроза – это прекрасная возможность увидеть свои слабости.