Прощайте, серебристые дожди...
Шрифт:
Фашисты приказали Одноглазому сорвать красный флаг, хотя и отлично видели, что полицай еле-еле держится на ногах. Одноглазый попытался шагнуть, но тут же свалился с крыльца.
Старший фашист, рассвирепев, пнул его ногой.
Тогда, не мешкая, начальник холминской полиции сам полез на крышу и сорвал флаг. Им оказался пионерский галстук.
— Ты грязный собака! — Толстый фашист схватил Одноглазого за шиворот. — Куда смотрел? Чей галстук?
Одноглазый бессмысленно кивал головой, подмигивал, гримасничал. С пьяного какой
Брезгливо отшвырнув Одноглазого, фашист резко повернулся к начальнику холминской полиции.
— Найти государственный преступник. Не позднее три дня донести комендатура… — рявкнул он, захлопывая дверцу машины.
В последующие дни полицаи были заняты поисками удальца, который вывесил красный флаг. Больше всех старался Одноглазый.
— Взрослый не полезет на крышу с пионерским галстуком, — рассуждал полицай. — Он взял бы большое полотнище.
По мнению Одноглазого, такую диверсию мог совершить лишь отчаянный храбрец, не понимающий, чем это ему грозит. Придя к такому предварительному заключению, старший полицай составил список десяти самых отъявленных сорванцов. В этом списке, конечно, оказались и дети учителя. Ведь все село знало, какие они отчаянные.
Вооружившись списком, Одноглазый стал обходить одну хату за другой.
— Они у меня признаются, чей это галстук! Я найду зачинщика, от меня не уйдешь, — похвалялся Одноглазый.
Но его затея провалилась. Он не смог найти хозяина галстука. И тогда полицаи решили наказать сразу всех отчаянных удальцов, кто попал в список. Получив согласие оккупационных властей, полицаи в полной тайне готовились отправить ребят в неволю в Германию.
Об этой затее полицаев Азат узнал лишь за несколько минут до облавы. Иначе он успел бы предупредить учителя.
В то утро всех обреченных на рабство подняли с постелей и под конвоем согнали на площадь. Не застали лишь Данилу: он успел скрыться.
Среди тех, кто должен был сегодня навсегда уйти из родного села, была и Маринка. Но даже в такой трудный час она оставалась верной себе — ни одной слезинки не уронила. Не плакал и Коленька, спокойным был и учитель.
Маринка и Коленька прижались к отцу и о чем-то тихо перешептывались. Со стороны посмотреть — самые обычные проводы. Но это лишь со стороны…
Денщику положено крутиться возле полицаев. На него никто не обращал внимания. Пользуясь этой относительной свободой, Азат сбегал в каморку и принес пять кусочков сахара, завернутых в газету, — весь свой неприкосновенный запас на случай побега! Сахар понадобился бы ему самому, но для Маринки ничего не жалко.
Часам к десяти утра невольников отогнали от родных. На площади под охраной полицаев оказалось ровным счетом девять человек.
В небольшом отдалении от ребят, возле лавки, выстроилось все село.
И вдруг из толпы раздался
— Супостаты! Ироды! — проклинала полицаев горбатая бабка.
— Тише, мамаша! — пытался унять ее Верзила.
— Цыц, старая! — прикрикнул Одноглазый. Горбатая бабка не унималась. Она повалилась лицом вниз и стала биться, исступленно клеймя полицаев. Отчаявшейся бабке, наверно, было все равно — что жить, что нет, потому что угоняли ее единственную внучку Дусеньку.
— Уймись, старая, слезами горю не поможешь, — сурово сказал учитель. — Будет и на нашей улице праздник.
Старший полицай так и перекосился от злобы, а Верзила сделал вид, что ничего не слышал.
Бабку будто током ударило: она вздрогнула, встряхнулась, вскочила на ноги, словно молодая, в вытерла слезы.
Маринка и в этот трудный час осталась атаманшей. Сорвав с головы пуховый платок, она укутала им Дусеньку.
Учитель не удержал свою дочь ни словом, ни жестом Он лишь кивнул головой, безмолвно одобряя ее благородный порыв, хотя прекрасно понимал, что Маринке самой теперь нелегко будет в пути… Ведь пронизывающий ветер не щадит никого — ни гордого, ни красивого!
Азат набрался мужества и подошел к Маринке.
— На, возьми, — сказал он. — Хватит тебе хоть на первый случай, — добавил он, отдавая пять кусочков сахара, весь свой НЗ.
— Спасибо.
— Если встретишь мою маму — ее арестовали гестаповцы, — расскажи ей обо мне.
— Где же я ее встречу?
Он неопределенно махнул рукой на запад:
— Она, должно быть, тоже где-то там…
— Прощай, — сказала Маринка и даже попыталась ему улыбнуться.
Юному денщику этот день казался очень долгим. Ветер, принесший холод, резко изменил направление. На улице потеплело. Но даже южный ветер не порадовал Азата.
Конвоиры, по всей вероятности, задержались в дороге. Поэтому начальник холминской полиции один коротал вечер. Съежившись на постели в своей каморке, Азат слушал, как полицай горланил песню о ямщике и ворочался с боку на бок. Азату не спалось. Все мысли его были с Маринкой и ее друзьями.
Из полудремотного состояния его вывел сильный удар в бок. Вскрикнув от боли, Азат вскочил на ноги. Перед ним стоял Одноглазый.
— Дрыхнешь, лентяй! — напустился он. — Изба холодная. Чай остыл.
Денщик кинулся исполнять приказание. Пока он таскал дрова и затапливал печь, Верзила, поеживаясь, сидел на своей койке, подняв воротник шинели. Он, очевидно, простудился в дороге. Глухой кашель одолевал его.
Азат суетился возле печки, стараясь как можно быстрее напоить полицаев чаем.
— Подумать только, сто тысяч пленных оставили на Волге! — вдруг воскликнул Одноглазый, ни к кому не обращаясь. — Вот тебе и хваленая армия великого рейха!