Простри руце Твои..
Шрифт:
Однажды со смехом сообщил:
– У меня двадцать семь болезней! Ночью подсчитал - целая копилка болячек. А от болезней лекарства нет. Кто это сказал: "А старость ходит осторожно и подозрительно глядит?"
Ксения, в тот день заехавшая проведать родителей, передернула плечами. Отец был поразительно здоровым человеком. И когда у него лет в сорок пять впервые заболела голова, решил, что умирает. Матери стоило больших трудов заставить его выпить простой цитрамон, чтобы голова прошла. Он никому не верил и требовал немедленно "скорую".
– А еще говорят о прекрасной памяти артистов, - тотчас
– Мне за восемьдесят... Это прескверная болезнь. От нее вылечиться нельзя. Буквально еле хожу и еще буквальнее ничего не ем и все ненавижу.
Ксеня покосилась иронически: всем бы так еле ходить за восемьдесят!
А потом отец взялся пересказывать свой недавний сон:
– Ко мне привязался черт.
– Страшный? Рогатый?
– с любопытством спросила Ксения.
– Конечно. Я стал с ним драться, но, в конце концов, после нешуточной борьбы, он меня одолел: дьявол все-таки сильнее человека. И говорит: "Я тебя отпущу, если ты меня вкусно накормишь. А нет - плохи твои дела". Ладно, думаю, я тебя накормлю. И размышляю на ходу: надо хитрость придумать, верить рогатому нельзя - обманщик. А он не дурак, словно прочитал мои мысли, и объявляет: "Только отравить меня можешь не пытаться! Я не то, что вы, люди. Могу серную кислоту пить - и мне ничего не будет!" Ну, начал я его кормить. Всякой дрянью. Набрал углей, битума, проволоки - и даю ему. А он себе все разжевывает и ест спокойно, да еще нахваливает. И родилась тогда у меня идея: надо его взорвать.
– В эпоху терроризма это не ново, - заметила Ксеня.
– Ничто не ново под луной! Потчевал я его всяким хламом, и вместо макарон, наконец, подсунул бездымного пороха, он ведь как макароны делается - длинными такими палочками. Кормил его порохом, кормил и подсунул в него охотничий пистон. А сам ненавязчиво начинаю тихонько все дальше и дальше от черта отходить. А тот жует, жует порох и - сунул в рот и пистон. Я отошел на приличное расстояние, жду... И - рвануло! Взорвался черт, по воздуху полетели черные клочья во все стороны, все затмило дымом, и летят эти черные клочья, и летят... И тут я проснулся.
– Забавно...
– пробурчала Ксения.
– К чему бы это тебе черти стали сниться?
Георгий Семенович прямо помешался на снах. Он вообще их видел чересчур часто, по единодушному мнению родственников, но когда вдруг начал излагать сны стихами... Обалдела даже мать, ко всему привычная в своей сумасшедшей семейке.
А Леднев с выражением декламировал:
Очень странный сон приснился мне
Иль в бреду пригрезилась картина,
Будто нету горя на Земле,
Будто люди счастливы отныне.
На вокзалах больше нет бомжей,
Нет путан на улицах столицы,
Для машин хватает гаражей,
И улыбки украшают лица.
Обогрет далекий Сахалин,
Есть вода в домах Владивостока,
А чеченец, русский и грузин -
Братья нынче - на века, без срока.
В школах не случается пожар,
Слух о бомбе не сорвет занятий.
А Чубайс, Бурбулис и Гайдар
В Магадане - городе-расплате.
Абрамович по миру побрел,
И Зурабов сам ушел в темницу.
Взяток нет, исчез и произвол,
Суд
И чиновник больше не хамит,
И никто отныне не ворует,
ВВП правительство растит,
Цены падают, враги тоскуют.
Слово "киллер" умерло навек,
Дети без родителей гуляют,
Стал такой счастливый человек,
Как и в сказках не всегда бывает.
Очень странный сон приснился мне:
Будто бы Россия обновилась,
Будто нету горя на Земле,
Будто правдой стало то, что снилось.
– В политики тебе уже идти поздновато, - хмыкнула Ксеня.
– В поэты тоже. Так что будешь хоббистом. Почти хоббитом.
На старости лет Георгий Семенович увлекался военными мемуарами, как все в его возрасте грезят молодостью. Воспоминания - это как раз те волшебные одежки, которые от употребления не изнашиваются, а наоборот, становятся все ярче и ярче. Леднев часто рисовал на бумаге и анализировал, где позиции разных частей. Показывал родным:
– Здесь - наши, а вон там - фаши.
От него все отмахивались.
– А как там наша дача?
– вдруг спросил отец.
Ксения сморщилась.
Ух, как ненавидела она этот дом: огромный, роскошный, прямо особняк в таком же элитном поселке! Отец выстроил там дом довольно давно, когда еще подобной элитарностью окрестные дворы и сады не блистали. Зато позже, под ярким капиталистическим солнцем, вся округа засияла и начала вовсю поражать взоры и потрясать психику незакаленных граждан, неготовых к зрелищам подобного рода. Высились кирпичные двух- и трехэтажные коттеджи, темнели свежей краской громадные гаражи на несколько машин, утонченно тянулись грациозные дорожки и аллейки, ведущие прямиком к тяжелым мощным калиткам, впаянным в несгибаемую крепость заборов.
Отец свой загородный дом лелеял, как все москвичи, убежденные, что за городом жить и дышать полезнее, вычеркивавшие из памяти за ненадобностью Обнинск, Дубну, Электросталь... Не желавшие знать, что Подмосковье задыхается от мусорных свалок, что вода большинства рек и озер там не пригодна ни для купания, ни для питья... Все равно - леса, пруды и луга манили придурковатых горожан зеленью и грибами-ягодами, которыми тоже, кстати, угощаться не стоило. Но угощались. Вволю. Обманывались. Хотели обманываться.
Ксения дачу не любила. Не потому, что так уж боялась отравленного воздуха - в столице он еще хуже. Просто не выносила гонора соседей, всегда встречавших ее ласково-снисходительно:
– А вот и наша артистка! Как успехи? Есть новые роли?
– Как не быть, - бурчала Ксеня, торопясь укрыться в доме от надменных, насмешливо-холодных взглядов.
Нередко Ксения удивлялась: надо же, что получилось в результате отцовских трудов и стараний, то есть денег, из их ветхого домушки, где когда-то Ксеня чуть не убила Варьку. И мама, стиравшая во дворе... И огромные старые деревья с разлохмаченной, кусками висящей корой... Грядки в дальнем углу, возле сараюшки... Каждый год сестры упоенно отгадывали, на какой этой весной мама посадила огурцы, а на какой - лук. Спорили. Проигрывали друг у друга и выигрывали. Скрипели, неохотно распахиваясь, старенькие окна, темнели деревянные полы... Те самые, с занозами...