Против всех
Шрифт:
— Гороховый суп с телячьими ножками. Чувствуете, какой аромат?
Спиридонов с готовностью принюхался: вонь ядреная, густая, как из подожженной помойки. Его качнуло, и то — с утра, кроме белой сушки, во рту ничего не держал. Люся заботливо подхватила его под руку, шепнула в ухо:
— На раздаче скажешь, что новенький. Может, косточку положат.
— Хорошо бы! — глупо ухмыльнулся Спиридонов.
На четвертый день пути поднялись
В котелке тушилось варево из свежей зайчатины, пшенки и овощей — жаркое «по-монастырски», — Ирина помешивала его гладко оструганным черепком, пробовала на вкус — готово ли? Егорка сидел чуть поодаль на поваленном стволе, мечтал о чем-то, глядя на причудливую панораму: мглистое редколесье, отливающие серебром проплешины сопок. В мирном пейзаже ему чудилась тяжесть, хотя взгляду открывалась спокойная, полусонная тишь. Тепло костерка облизывало щеки.
Федор Игнатьевич куда-то отлучился, сказав, что вернется аккурат к ужину.
— Тебе не кажется, Егорушка, — спросила Ирина, — что старик окончательно спятил?
— Почему?
— Куда он, по-твоему, поперся на ночь глядя?
— Мало ли, — Егорка пришлепнул комара на лбу. — Нам с тобой его пути неведомы.
Ирина поворошила палкой в костре, вспыхнул багряный фейерверк.
— Чудные вы оба, что ты, что он, — ее голос звучал мягко, завораживал. — Живете, будто вам ничего не надо. Ему, может, и не надо, но ты, Егорка… Неужели не хочется сбежать отсюда?
Этот разговор она заводила не первый раз, дразнила, сулила неведомые утехи, задевала потаенные струны в его настороженной душе.
— Куда я должен бежать? — отозвался он, предугадывая ответ. Ирина оживилась, обернулась к нему улыбающимся лицом. В походе она совершенно переменилась, от ее дерзости, заносчивости не осталось и следа. Все распоряжения Жакина выполняла покорно и с какой-то веселой охотой. Деликатная, предупредительная, заботливая — сама доброта. Ни разу не капризничала, не жаловалась ни на что. Рука у нее почти зажила.
— Не выдашь старику?
— Не выдам.
— Ой, Егорушка, какой же ты еще пацан! И ничегошеньки о жизни не понимаешь. Да разве для того человек родится, чтобы грязь ногами месить? А ты живешь в глуши, к пню старому притулился, света не видишь — и рад до смерти. Чему, Егорушка? Чем он тебе губы намазал? Какую порчу навел?
— Мне хорошо с ним, спокойно. Он добру учит.
— Покоя ищешь? В свои двадцать годочков? Не верю! Очнись, Егорушка. Ты же сокол, не воробушек серенький. Что с тобой? Вижу, как смотришь, съесть готов, а дотронуться боишься. Почему? Я же не кусаюсь.
Егорка чуток покраснел в темноте. Женщина от костра перебралась к нему поближе, зашептала, словно в горячке:
— Сокол сизокрылый, давай вместе улетим… Не пожалеешь, родненький. Ты еще не знаешь, какая я. Все на свете забудешь,
— Да я в принципе не против. Попутешествовать, конечно, неплохо бы.
— Старик убить меня хочет, потому потащил за собой. Ведь ты не дашь меня убить?
— Перестань, Ира. Хотел бы убить, давно бы убил.
— Ты его не понял, Егорушка. Он садист. Ему нравится овечку выгуливать, наблюдать, как она бекает перед смертью, ничего худого не чуя. Они все такие. Уж я нагляделась, привел Господь. Бандюки проклятые! Он с виду елейный, благостный, а пальцы на горле держит. Вон, пощупай, синяки какие, — потянулась к Егорке грудью, жарким телом, и он привычно сомлел. Все ее уловки видел, но всякий раз поддавался, подыгрывал, сладко было поддаваться. Но от последней близости что-то его останавливало, уклоняло, мешало впиться в ждущую, желанную плоть, погрузиться в нее с головой. Так голодный едок, уже занеся вилку над тарелкой, вдруг замечает какую-то подозрительную плесень и мешкает, робеет. Не отрава ли?
Отодвинулась с горьким вздохом.
— Что же ты за чурбан такой бесчувственный! — попеняла беззлобно. — Я же вижу, что хочешь. Вон как весь набух. Может, пособить тебе, Егорушка? Может, я у тебя первая?
— Гляди, Ирина, подгорит жаркое.
Неподалеку громыхнуло, камень покатился в пропасть. Жакин возвращался, нарочно шумел, чтобы не застать их врасплох. Вскоре возник из черных кустов, будто сотканный из вечернего прохладного воздуха. Подошел к костру, высокий, сутулый, легкий, с палкой-посохом в руке.
Ирина враз засуетилась, подала миски, кружки. Порезала буханку на досточке.
— Может, с устатку чарку примете, Федор Игнатьевич? — пропела игриво.
— У тебя есть она, эта чарка?
— У меня-то нету, а у вас в рюкзаке вроде булькала.
— Завидный слух у тебя, девушка.
— Не только слух, Федор Игнатьевич.
Как обычно при Жакине, она совершенно перестала обращать внимание на Егорку, будто бы он превратился в невидимку. Зато с дедом они пикировались без устали. Причем Егорка не всегда понимал, кто из них кого подначивает.
Жакин, неожиданно поддавшись, откупорил заветную фляжку с ядреной облепиховой настойкой, разлил по трем кружкам.
— Что ж, под зайчатину не грех и по глоточку.
Ужинали под чистым небесным сиянием. В два счета опростали котелок. Потом неспешно чаевничали. Гулкая тишина предгорья и сосновая благодать томили сердца несбыточным упованием.
Ирина прикурила от головешки.
— Чудо, — потянулась истомно. — Луна, гляньте, как сковородка с яишенкой. Так бы и сидела целый век. Возьмите в служанки, Жакин. Буду вас с Егорушкой обстирывать, пищу готовить.