Проводы
Шрифт:
Открыв глаза, он обнаружил себя сидящим в темноте на полу. Дверь в ванную была открыта, и он видел за полупрозрачной целлофановой пленкой стоящую под душем Любу. Он хотел было позвать еe, но железная рука, уловив его желание, слегка сомкнулась, и он, задохнувшись от боли, только просипел что-то невнятное.
Он еще видел, как его подруга, отбросив целлофан, ступила своей длинной ногой на белый кафельный пол и, сняв полотенце с вешалки на двери, стала неторопливо вытираться. В бедном его, отбивающем последние секунды жизни сердце, родилась при виде недосягаемой уже, но такой отчаянно
Ярошевский уже не увидел ни испуга на склонившемся над ним лице женщины, ни сменившего испуг выражения, описать которое представляется затруднительным, но, и это стоит отметить, сохранявшегося всe то время, пока Любочка, задернув занавеси, снимала со стен Врубеля и Куинджи, вытаскивала их из тяжелых рам, заворачивала подрамники с полотнами в сдернутую с постели простыню, - выражения, так и не сошедшего с него вплоть до момента, когда она, часу в третьем ночи, выскользнула бесшумно на черную улицу.
13
– Боже мой, как это всe неожиданно, просто как снег на голову, сокрушалась сидевшая у стола Полина Ефимовна, качая головой и не отрывая при этом взгляда от телевизора, в котором шла своя, наполненная важными, но мало соотносящимися с реальными событиями жизнь.
– Мы оказались совершенно неподготовленными к этой свадьбе. A это - свадьба! У нас на книжке всего триста пятьдесят рублей, а ведь нужно накрыть стол, придумать какое-то платье... Ты хоть знаешь, какие сейчас цены на свадебные наряды, Зинуля?
Зинуля лежала по другую сторону стола на своeм кресле-кровати, тоже глядя в телевизор и интересуясь происходящим там в той же мере, что и мать. Это было поразительно настолько, что, отстраняясь от вопроса свадьбы и беря отдельно вопрос о функциональных задачах телевизора в среднестатистической советской семье из двух человек по данным на сентябрь-октябрь 1987 года, можно было сделать вывод, что телевизор являлся неким ретранслятором мыслей, используемым для общения участниками диалога и приводимым в действие их невидящими, но пристальными взглядами.
– Да не хватит тебе твоих трехсот рублей на платье!
– отвечала Зинуля.
– Нормальное платье будет рублей семьсот стоить. Что такое триста рублей!
– Что ты говоришь, Зина!
– возмущалась Полина Ефимовна.
– Что значит эти "твои триста рублей"! За эти триста рублей я работаю два месяца с девяти до пяти пять раз в неделю! И у нас нет никаких других доходов, ты прекрасно это знаешь!
– Кто виноват, что ты решила стать библиотекарем!
– отвечала Зинуля.
– Ты знаешь, дочка, ты меня очень и очень обижаешь. Просто очень... повторила Полина Ефимовна и, достав из рукава кофты платочек, промокнула глаза.
– Между близкими людьми всe же должно существовать больше понимания, и совсем не обязательно какие-то вещи объяснять... Это должно быть понятно и так. Я не вижу ничего зазорного в своей работе. Я окончила институт, я занимаюсь своим делом, я стала заведующей библиотекой без чьей бы то ни было помощи. Всe сама. Да, я горжусь своей работой, но
Зинуля поднялась и, подойдя к матери, обняла еe сзади за плечи, поцеловала в волосы и, глядя по-прежнему в телевизор, сказала примирительно:
– Ну что ты, ма... Не хотела я ничего такого тебе сказать, просто всe дорого, вот и всe. Ну возьмем мы платье напрокат. Сейчас многие так делают. Сто рублей в день - и никаких хлопот.
– Как-то это странно - свадебное платье напрокат. Ведь это такое событие, такая чистота во всeм должна быть, ты понимаешь, что я имею в виду?
– Да они чистые, чего ты, - сказала Зинуля, отходя от мамы и останавливаясь у зеркала.
– Нет, я о другом, - качнула головой Полина Ефимовна.
– Ты опять не поняла. Может быть, пошить что-то самим?
– Ты что, шить умеешь?
– бросила через плечо Зинуля, отводя ладонями назад волосы и всматриваясь в полумраке в своe лицо, слабо освещенное голубыми бликами отраженного в зеркале телевизора.
– A чего нет? Таня моя покроит, а я примерю и сострочу. Ну, что ты скажешь?
Зинуля включила лампочку над зеркалом и взяла помаду.
– Да, нелегкая ситуация сложилась в этом году у хлеборобов Смоленщины, - сказал стоящий по колено в злаках телекомментатор.
– Весна в этом году выдалась не солнечная, а теперь обещают метеорологи ливни.
– Ну, что ты молчишь?
– спросила Полина Ефимовна.
– Ну что из твоей Тани за закройщица!
– ответила Зинуля, облизывая губы и завинчивая патрон с помадой.
– Точно как из тебя портниха. A материал где взять хороший? Не хочу я этих самопалов. Возьмем напрокат. Я уже узнавала. Так что не волнуйся.
– Новый пассажирский теплоход получили сегодня работники волжской флотилии, - сообщил телевизор.
– Его построили польские судостроители из города Лодзи...
– Это просто тихий ужас...
– неожиданно сказала Полина Ефимовна.
– Что именно?
– не поняла Зинуля.
– Какие мы бедные. Мы просто нищие... Мы только что не живем на улице.
Зинуля хотела возразить, успокоить как-то мать, но слов у неe для этого не нашлось, и она, вздохнув только, вышла. Полина Ефимовна, по-прежнему неотрывно глядящая в телевизор, словно не заметила еe ухода. Зинуля между тем отправилась к Витяне, но дверь ей открыла не подруга, а еe мама, которая, буквально втащив еe на кухню и усадив на табурет, спросила:
– Ты что-то знаешь?
– A что я должна знать?
– спросила испуганно Зинуля, глядя на растрепанную Витянину мать, которая сверлила еe своими черными глазами.
– Она отравилась, - сказала Витянина мама. Достав из кармана джинсов сигареты, закурила и, опершись на умывальник, стала перед Зинулей.
– Выпила две пачки седуксена.
– A чего?
– растерянно спросила Зинуля.
– Ты меня спрашиваешь, чего? Я тебя хочу спросить. Она с кем-то встречалась?
– Не знаю. Кажется, нет.
– A что это за Люба? Ты еe знаешь?