Проводы

Ярмолинец Вадим

Большое тебе спасибо за магнитофон и кассеты. Признаться, не узнал покойника Бейси, поскольку звук на кассетах непривычно чистый. Впечатление такое, как будто играет кто-то другой. Не восприми, это как проявление недовольства, видимо, с годами меняется восприятие. Что до твоего приглашения, то вопрос тут сложный. Да, времена, действительно, поменялись, и уверен, что ни с какими сложностями при выезде не столкнулся бы. Произошло то, о чем мы так много говорили в юности. Получив свободу, теряешь желание пользоваться ею. Я не остерегаюсь бросить нажитое, хотя, как ты понимаешь, нажить здесь что-то было невозможно и всe, что у меня есть, это оставленное матерью. Боюсь оказаться

в зависимости от новых обстоятельств, от пособия или пенсии, которые мне могут выделить или не выделить, а тебя тоже не хочется нагружать заботами о себе. О работе говорить поздно. Меня вполне удовлетворяет предложение о том, чтобы передать тебе имеющееся у меня и время от времени получать от тебя помощь, которая бы помогла мне продержаться здесь. Цены на все, особенно на продукты растут на глазах. Положа руку на сердце, пока я еще дышу, расставаться с этим жалко. Но сколько мне еще дышать? Успокаивает то, что у тебя есть дети и это останется в семье. Могу предположить, что, как и все дети, они мало обеспокоены нашими проблемами, но хочется надеяться на лучшее. Обнимаю тебя,

твой Ефим".

Ярошевский вложил листок в конверт, запечатал его и стал писать адрес: "Питер Яросэуски, Авенида ди Рипаблика 11-50, Буэнос-Aйрес, Aргентина".

Остановившись у высокого, чуть не под потолок, зеркала, Ярошевский обнаружил, что узел галстука перекосился. Бросив письмо на мраморную доску, он стал перевязывать его. В стекле, слегка уже тронутом по краям мшистой зеленью, отражалась комната с массивным бюро между двумя окнами и пейзажем Aйвазовского над ним, с которым ему предстояло расстаться. Справа на стене висела освещенная наполовину падающим из-за плотной шторы солнечным светом работа Врубеля. Он прошел в комнату и слегка задернул штору, чтобы солнце не сушило полотно. Постояв немного перед ним, снял его осторожно со стены и приблизил к глазам. Слой густых, как лепка, мазков покрылся мелкой сеткой трещин, и ему пришла было мысль о том, чтобы попробовать отковырнуть ногтем одну чешуйку где-нибудь с краю, но потом передумал. Решил: "Пусть сам разбирается". Он поднял взгляд от картины, и в том месте, где она висела, увидел на обоях темное пятно. Всплыла мысль о том, что после него, когда чьи-то жадные руки начнут грабить квартиру, на этих обоях появится много таких вот темных пятен. Он отогнал мысль и повесил работу на место. Взяв конверт с письмом, вышел из дому.

На Главпочтамте он отдал письмо клерку и, рассчитавшись за марки, двинул не торопясь на бульвар. У Грековского училища купил в киоске "Известия" и, якобы рассматривая газету, стал смотреть на толпившуюся у входа молодежь. Он знал, что иногда в такой вот лохматой, невыразительной толпе может мелькнуть свежее, чистое лицо, ради которой он затевал покупку и перелистывание совершенно никчемной газеты.

На бульваре он устроился на скамейке в первом ряду партера с видом на военную гавань, где мокла пара-другая допотопных подлодок и сторожевых катеров. Он осмотрелся по сторонам и увидел двигавшихся к нему в золотом окладе осени свою пляжную знакомую Любу с малолетней подругой.

– Привет, мамка, - сказал Ярошевский и приветственно сделал ручкой.

– Привет, - отвечала Любка, останавливаясь у скамейки.
– Ну, как живете-можете?

– Живу хорошо, - отвечал старик Ярошевский, - могу плохо.

Все трое засмеялись.

– Присаживайтесь, - пригласил Ярошевский дам и, взяв севшую рядом Любу за руку, погладил еe своей старой с узлами вен на суставчатых когтях. Любка, мне бы такую любовницу, я бы горя не знал. A это что за дитя? кивнул он на маленькую Любкину спутницу.

– Это - Виточка, -

Люба достала из сумки сигареты и закурила.
– Чудная, а?

– Это не то слово, - Ярошевский, пощупал Витяню жадными глазами.

– Такая бы вам не подошла?

– Даже не осмеливаюсь мечтать.

Витяня тоже закурила и испытующе посмотрела на Ярошевского.

– Слушайте, Ефим Яковлевич, - сказала лесбиянка, щурясь на старика.
– A давайте ка я вас поснимаю. Серьeзно. С Витяней.

– Ну да. Доменико Гирландайо. Дедушка с внучкой. Люба, чтоб вы только знали, до чего я хочу молодую породистую бабу, типа вас. Серьезно.

– Я тоже серьeзно, - гнула своe Люба.
– Вы вообще к себе в гости приглашаете?

Ярошевский вздохнул, отвернулся к морю, разбросал руки по спинке скамейки.

– Сейчас, что ли?

– Почему нет?

– Идeмте.

Он поднялся и, когда Люба поднялась за ним, ловко подхватил еe под талию. Витяня пошла следом, сразу сделавшись ненужной этим двоим.

– Так я и догадывалась, - сказала Люба, обходя квартиру Ярошевского, трогая руками старинную мебель, касаясь кончиками пальцев золоченых рам, проводя по бархату скатерти, - заповедничек.

Ярошевский с самодовольным видом ввинчивал штопор в бутылку крымского Кагора. Устроившаяся в углу дивана Витяня мяла в руках большое красное яблоко. Она боялась, что если откусит, то обольется соком и будет выглядеть в глазах этих двоих смешной, как ребенок. После узнанного и пережитого в последние месяцы, она мучительно не хотела быть ребенком.

– Это что - действительно Врубель?
– спросила Люба, всматриваясь в подпись на темном полотне.

– Он самый, - отвечал старик не без самодовольства.
– Талантливый был мальчик, а?

– Об-балдеть, - покачала изумленно головой Люба.
– A это кто? спрашивала, переходя к другому полотну.

– A это Куинджи.

– Невероятно, - балдела еще больше Люба.

Ярошевский подал вино в бокалах синего стекла.

– Это от матушки осталось. Знойная женщина была. Многих знаменитостей лично знавала. Во время оккупации пришлось продать кое-что. A после оккупации и того больше. Сколько ушло всего, сколько потеряно, вынесено... держа бокал за фигурную ножку, Ярошевский поднeс его к губам.
– И тем не менее - заповедничек, как вы изволили выразиться. Я и сам поражаюсь другой раз, как столько сохранилось. Как я сам сохранился!

Он поднялся и вставил в магнитофон кассету с записью Каунта Бейси.

Вино и духовая секция начали слегка покачивать комнатку.

– Музычка - люкс, - заметила Любка Витяне.
– Нравится?

Витяня только пожала плечами. Ей у дедушки не нравилось. Всe у него здесь было для неe не старинным, а старым, проеденным шашелем и попахивающим близким концом жизни.

– Брат прислал, - сказал Ярошевский, похлопав магнитофончик.
– Игрушка, а?

– Из Штатов?
– поинтересовалась гостья.

– Из Aргентины.

– Правильно!
– сказала Любка.
– Разве у Ярошевского может быть брат в каких-то пошлых штатах?

– О-о, он мог быть где угодно, - отвечал Ярошевский.
– Например в газовой камере. Или в крематории. В начале войны он попал в плен, но, выдав себя за украинца, просто чудом каким-то выжил. А после войны женился на одной немке. Вдове.

– Не понимаю, - подала голосок Витяня, - у неe муж убивал русских, а она женилась на... ну, на пленном...

– A что тут не понимать, - Ярошевский подлил вина, - баба верующая. Может, из сострадания, может, вину искупала. За мужа. Она - ничего баба. Морда невыразительная, но фигура - что доктор прописал.