Птенцы Виндерхейма
Шрифт:
Альдис самой до ужаса хотелось забиться куда-нибудь и разрыдаться от сострадания, страха за других, изматывающего чувства своей беспомощности и бесполезности.
Чутье говорило – нельзя. Нельзя плакать, нельзя признаваться в своем страхе. Кто-то должен излучать спокойствие и уверенность, кто-то должен делать вид, что все под контролем. Так надо, чтобы у остальных была опора.
– Альдис, почему нас не учат помогать раненым? Калечить учат, а как потом лечить – нет.
Курсантка пожала плечами. Ей самой хотелось сейчас задать этот вопрос кому-нибудь
Когда дело было окончено, оставалось сидеть и ждать заката, который все никак не хотел приходить. Солнце уже совсем не грело, голые руки покрылись пупырышками, и девушку била крупная дрожь. Холодно.
Где же наставники? Сколько можно ждать?!
Лакшми склонилась над Хельгом, гладила его по волосам и шептала какую-то ласковую, успокаивающую чушь.
– Ты держись, Хельг, ладно. Ты хороший, ты очень хороший – я же говорила! Все будет хорошо. Нас скоро найдут, тебе помогут. Тебя вылечат, я уверена, жрецы вылечат. Все будет хорошо…
Сванд не отвечал.
Должна ли Альдис сейчас пойти и начать подобным образом успокаивать Дрону?
Может, и должна, но вряд ли сможет выдавить из себя что-то, кроме кряхтения и шипения. Да даже если бы и смогла… у нее язык отвалится нести такое.
Медленно, невыносимо медленно на долину опускались сумерки.
До заката оставалось полчаса.
Вместо эпилога
Ойкумена
Юлия (за год до поступления в академию)
Здание было огромным – этажей десять или даже больше. Лифт, лязгая и грохоча, переползал с этажа на этаж. Входили и выходили какие-то люди. Шум перекрывал любые разговоры. Юлии даже стало жалко оператора, вынужденного весь день сидеть в лифте, дергать рычаги и перевозить незнакомых людей.
Отец стоял рядом, крепко удерживая ладонь Юлии, – молчаливый и бесстрастный, как всегда. Он так и не объяснил, зачем привез ее сюда и что от нее потребуется, а значит, задавать вопросы бесполезно, и Юлия молчала.
Она никогда не призналась бы в этом вслух, но ей было страшно. Мысленно девушка уже в который раз перебирала свои провинности и шалости, гадая, не ждет ли ее выговор за недозволительное для патрицианки поведение или за драку с младшими братьями. Обманчивое спокойствие отца могло скрывать гнев, особенно если мачеха в жалобах сгустила краски.
Юлия признавала свою вину и была готова к обычному наказанию: ограничениям, запретам, дополнительным занятиям. Она была готова даже к порке, хотя отец (в отличие от нянюшки, которая была сторонницей освященных веками методов) никогда не поднимал на нее руку.
И нельзя сказать, что она так уж провинилась. Ее мачеха – Руфия Варгус, готовясь к каждому недолгому пребыванию отца в родовом поместье, составляла дежурный список претензий к Возмутительно Непослушной Безобразно Воспитанной Юлии, вынуждая мужа быть арбитром. Обычно для девушки все заканчивалось долгими часами, проведенными в классной комнате, где она упражнялась в чистописании
Однако в этот раз отец просто отмахнулся от жалоб жены и велел Юлии собирать вещи.
«Мне нужно, чтобы ты была готова через полчаса», – сказал он и велел кучеру заправить парамобиль.
Отец даже не стал ночевать в поместье: отпустил шофера и сам сел за руль, выжимая из машины максимум скорости. Потом была ночевка на почтовой станции, ранний подъем и снова утренняя тряска по почти пустой дороге. Если бы не тревога и ожидание наказания, Юлия просто наслаждалась бы этим путешествием.
И вот теперь они в центре столицы и поднимаются на верхушку самого высокого здания в городе.
– Последний этаж. – Оператору пришлось повысить голос, чтобы его услышали. Но отец только отрицательно покачал головой и показал медный жетон.
Что было изображено на жетоне, Юлия рассмотреть не успела, но оператор сразу закивал головой, закрыл дверь и дернул блестящий латунный рычаг, находящийся с краю. Лифт взревел и одним рывком подпрыгнул еще выше.
Нет, за дверью был не чердак и не крыша, просто небольшой круглый зал и двустворчатая дверь из мореного дуба. Отец кивнул в сторону двери:
– Давай, иди.
– А ты?
– Я буду ждать здесь.
Девушка медленно повернулась к двери. Снова нахлынуло ощущение беды. Для чего они здесь? Какой выговор ждет ее за этой дверью?
Она сделала шаг и остановилась.
– Юлия! – окликнул отец.
– Что?
Он обнял ее торопливо и небрежно.
– Ничего не бойся. Просто честно отвечай на вопросы, не робей. Ну, ты же не маленькая.
На прощанье отец погладил ее по голове и подтолкнул в сторону двери.
Залитая светом комната. У нее необычная форма. Прямо напротив двери, а также по правую и левую руку – панорамные окна-эркеры. Вспомнилась гигантская конструкция из стекла и металла в форме шестеренки, венчавшая верхушку здания.
«Я внутри этой шестеренки».
Она сделала несколько шагов вперед – очень уж любопытно посмотреть на город с такой высоты – и только тут заметила худого темноволосого мужчину за массивным столом у окна.
– Госпожа Юлия Принципас из рода Юлиев?
– Да, это я.
– Подойдите сюда. Присаживайтесь. Да-да, садитесь – не надо так робеть. Мое имя Янис, и я разрешаю вам так ко мне обращаться.
Юлия осторожно опустилась в широкое кожаное кресло.
Внизу был город. Мраморное великолепие квартала патрициев, серый камень государственных учреждений. Купеческие дома утопали в зелени, блестела вытертая бесчисленными ногами брусчатка, вдалеке терялись в дымке многосемейные дома из красного кирпича, давно почерневшего от сажи и копоти. Дымили трубы, по улицам сновали парамобили, лигерады, конные повозки. Люди сверху казались маленькими разноцветными козявками. Город бурлил, волновался, двигался, жил.