Птичий путь
Шрифт:
Сторчак потряс головой, избавляясь от послевкусия занудства агента. Сейчас эта зарубежная операция отошла на второй план, и остроту ее он не ощутил даже от вида звонка: выходить на него по телефону спецсвязи Симаченко имел право лишь в крайних, смертельно опасных случаях.
– Потерял – ищи! – прикрикнул Смотрящий.
– Так что мне делать? В полицию заявлять? Или самому?
– Как хочешь!
– Мне показалось, он тоже сошел с ума.
– Кто сошел с ума?
– Князь. Ну, этот… Сначала белые розы искал, попал в больницу. Короче, потом бросил документы и сбежал в неизвестном направлении. Я всю ночь искал, потом день и сейчас ищу. А в бассейне почему-то розы плавают, и никаких следов…
Кажется, и у всегда трезвого Симаченко
– Встреча у него состоялась еще позавчера. Они сами приходили, камеры зафиксировали, весь разговор записан на пленку. И мне показалось, Князь догадался, что его подставили под вербовку. Сам предложил свои услуги…
– Этого следовало ожидать. Он собирался выйти в море, на катере?
– Не вышел и пропал! Сегодня я встречался с партнерами сам, есть оригинальное предложение…
– Пришлешь шифрованным донесением по нашему каналу.
– Но я их больше не видел. То есть Князя… Он же может испортить игру! Подозреваю, его похитили. И Княгиню похитили. Я все кактусы проверил и все розарии… Мне-то что делать?
Только сейчас Сторчак подумал, что фокусы с исчезновением Корсакова и агентессы могут быть инспирированы Осколом для каких-то особых целей, о сути которых можно и не гадать.
– У тебя есть инструкции – действуй, – приказал он, избавляясь от агента, как от зубной боли. – И связь больше не занимай.
Однако этот прохиндей сейчас, в самый неподходящий момент, разбередил старую рану, и Сторчак вовсе перестал ощущать напряжение пространства, даже несколько минут в телевизор смотрел и ничего не видел.
Дипломатичный, пронырливый хохол, еще будучи лейтенантом, сначала соблазнил тещу Сторчака. История там была совсем темная, и он подозревал, что все было наоборот – моложавая, барственная теща склонила Симаченко к этой связи, поскольку обладала хваткой бультерьера и вряд ли юный охранник проявлял тут свою волю. Тайно и скоро натешившись с молодым любовником, она превратила его в личного раба и несколько лет только верхом не ездила. Занятому в самый разгар реформ Смотрящему было некогда вникать в дела семейные, да и отношения с тещей были всегда напряженными. А тут дочка подросла, и на первом курсе университета умудрилась влюбиться в питерского бизнесмена-модельера. Охранник семьи однажды тайно свозил ее в северную столицу на свидание, где та рассорилась с возлюбленным, и на обратном пути, вопреки всякой логике, у нее возник роман с этим хлыщом. Симаченко будто бы утешал ее, безутешную, и так рьяно, что она забеременела и еще замуж за него захотела. Сторчак редко впадал в горячечность, а тут в порыве ярости выгнал обоих из дома, но вдруг вступилась жена! И у него возникло вполне обоснованное подозрение, что и она тем же образом повязана с Симаченко. Правда, детектор лжи показал, что половых связей у нее с охранником не было, но ведь капитан был подчиненным Корсакова, который прекрасно обманывал полиграф. Мог научить, как это делать. Зажатый в угол, охранник верещал, будто дочка понесла от питерского любовника, де-мол, я хотел лишь прикрыть ее беременность таким способом, вроде как на амбразуру бросился. Ему вторила жена Сторчака, однако дочь продолжала встречаться с Симаченко еще целых полгода после аборта – однажды Смотрящий сам вытащил обоих из одной постели. Опять сгоряча выгнал, приказал уволить капитана, однако, опасаясь огласки, вернул его и взял на короткий поводок, отправив подальше, в Болгарию, и поручив присматривать там за Корсаковым.
Если бы не все три домашние женщины, устроил бы автокатастрофу…
А если бы не обязательства перед тестем, вытащившим его из преподавательского небытия экономического факультета, давно бы бросил это гулящее семейство и ушел опять в небытие. Но тесть во время перестройки, плача и вырывая на голове остатки волос, оставил молодую, задорную тещу и уехал на запад.
Эти воспоминания отвлекли Сторчака на несколько минут, после чего доклад внешней охраны вернул его к реальности:
Выпадение Оскола из процесса вдохновило нефтянку, фаза агрессии продолжала развиваться, как раковая метастаза, – утечка сведений о болезни, скорее всего, произошла через увеличенный штат медперсонала, и теперь технопарк брали в осаду. А Сторчаку послали конкретный сигнал: личный водитель сообщил, что у памятного креста на повороте к загородному дому появились свежие венки с траурными лентами и гора живых цветов.
Поддержка с воли мгновенно всколыхнула молодую поросль, сидевшую в двух шарашках, как в двух троянских конях. Подавленные и сломленные, эти фабриканты технических идей быстро пришли в себя, сговорились и, еще недавно охотно дававшие показания друг на друга, теперь дружно валили все на стариков первой шарашки, причем во всеуслышание: лишенные мобильников и прочей связи с миром, эти вундеркинды из подручных материалов собрали радиостанцию и вышли в эфир на любительских частотах, преодолев даже режимное радиоподавление. Их взывающие голоса транслировались на толпу, которая во второй половине дня разрослась, подкрепилась артиллерией и тяжелой кавалерией: появились депутаты, правозащитники, прискакали оравы журналистов. От прорыва их на территорию спас подоспевший ОМОН, взявший в кольцо режимный объект.
Обострять ситуацию далее не имело смысла, да и тревожить младшего Холика не пришлось – позвонил сам и порекомендовал закрыть тему шарашек на ранее оговоренных условиях. Сторчак велел погрузить проворовавшихся молодых фабрикантов в зашторенный автобус, под охраной автоматчиков с собаками негласно вывезти в Москву и провести познавательную экскурсию. Первую остановку сделать на территории Бутырской тюрьмы, переодеть в зековские робы, развести по камерам и накормить баландой. После чего вывезти и высадить возле ханской ставки – главного офиса Алпатова, указав тем самым, что Смотрящему известно, кем организовано и проплачено хищение драгоценного железа.
К демонстрантам и прессе выпустили аналитиков из первой шарашки, зная, что те лишнего не скажут, и под шумок весь первый призыв фабрики гениев вывезли через кукурузные поля. Экскурсия на них произвела сильное впечатление: едва оказавшись на воле, они напрочь отказывались давать интервью, делать заявления и разбежались по домам. Очередной пожар в Осколкове был погашен, и Сторчак ринулся на вертолетную площадку.
С первой же минуты встречи с младшим Холиком Смотрящий убедился, что не ошибся в выборе: премьер ждал его, и вовсе не потому, что договорились по телефону. С началом агрессивного поведения нефтянки они оказались плечом к плечу, премьеру приходилось сдерживать натиск ничуть не меньший, и кроме того, он подставлял под удар свой рейтинг в преддверии выборов.
– Час назад прокуратура арестовала Алпатова, – заявил он будто бы между делом, пожимая Сторчаку руку. – Проводит обыски на квартирах и в ханских ставках…
Холик одновременно набирал очки! Это значило, он разрешил законникам применить против Хана закон. Посадить Чингиза не составляло труда, впрочем, как и половину иных «голодных» олигархов, крадущих у государства и друг у друга все, что плохо лежит. И это был сильный ход, конкретный сигнал, способный остудить разогретый пылом борьбы нефтегазовый комплекс.
Сторчак воспринял это известие как плату за выбор: по сути, он сейчас принес младшему право занять место старшего. Разумеется, в случае удачи, которая от него и зависела…
– Как там старик? – не забыл поинтересоваться Холик.
– Ожил и крестился, – сдержанно отозвался Смотрящий. – Теперь нас переживет…
И вновь показалось, будто младший знает, с чем пришел Сторчак, даже возникла мысль, а не продублировал ли Оскол свой третий пакет с распоряжениями?
Это ощущение усилилось, когда премьер, выслушав Смотрящего, сделал паузу и спросил, словно змей-искуситель: