Pticy
Шрифт:
Он воображал себе одну картину прекраснее другой, это было так заманчиво.
Стану думать о девушках.
Но он тут же взял себя в руки.
Нет, в середине недели нельзя думать о девушках. Это не положено. Так никто не делает.
Он заколебался.
Но ведь я все равно думаю, признался он, иногда.
Только никто не должен об этом знать.
Он посмотрел на себя в зеркало. Увидел свои глаза, в них было упрямство. А я буду думать о девушках, только никому не скажу об этом.
Раз
Он снова встретил свой взгляд — широко раскрытые глаза были полны непонятной надежды.
Что это?
Нет, нет, с удивлением сказало в нем что-то, ни с того ни с сего. Раз уж я такой — бывает, люди говорят так про себя и без всякого повода, по любому пустяку, куда менее значительному, чем то, что сейчас волновало его.
– Глядеть-то не на что,— громко сказал он.
Нужно было прогнать эти мысли, неуместные в середине недели, но уже властно завладевшие им.
Лицо в зеркале было задумчивое и худое, И бледное. Но глаза притягивали его к себе и не желали отпускать.
Ему хотелось сказать этому лицу:
– Откуда ты взялось?
– Зачем?
Ответа Маттис не ждал.
Но он был в этих глазах, что смотрели на него из зеркала,— в глазах, принадлежавших не ему, это были два путника, глядящие сквозь ночь и день. Ответ приблизился. Стал яснее. И в то же мгновение исчез.
Маттис вдруг подумал:
Маттис бестолковый.
Дурачок.
Вот бы люди сейчас посмеялись, если б увидали, как я стою перед зеркалом.
Наконец он вспомнил, зачем пришел сюда, в спальню Хеге. Надо посмотреть, нет ли у него седины.
Спереди ее не было. Маттис наклонил голову и глянул из-под упавших на лоб волос, нет ли седины на макушке. Нет, нету. Потом, как смог, он осмотрел волосы за ушами.
Седины не было, он не нашел ни одного седого волоса. А ведь он всего на три года моложе Хеге, которой исполнилось сорок.
У меня с волосами пока все в порядке, подумал он.
Но через три года я уже стану такой, как Хеге.
Ни одного седого волоска. Надо обязательно рассказать об этом Хеге, подумал Маттис, она обрадуется; он уже забыл, что разговор на эту тему ей не понравился.
Широко шагая, Маттис вышел из дома. Хеге наверняка еще сидит на крыльце со своим вязанием.
И верно, Хеге сидела на крыльце. В ее быстрых руках кофта шевелилась, точно живая. Руки лишь исполняли свой немой танец, а кофта прибавлялась и росла, будто без их ведома.
– Ну что? — спросила Хеге, когда Маттис торопливо вышел из дому.
Маттис показал на свои волосы.
– Хеге, у меня нет ни одного седого волоса. Я смотрел в
зеркало.
Хеге не хотелось возвращаться к этому разговору.
– Ну и хорошо,— оборвала она брата.
– Разве ты не рада? — удивился он.
– Конечно, рада,— спокойно
– Но по тебе этого не видно, а я думал...
– Ох! — вырвалось у нее.
Он мгновенно умолк. Его остановила происшедшая в ней перемена.
– Что случилось? — испуганно спросил он.
Наконец она встала.
– Ох, Маттис, Маттис!
Он не сводил с нее настороженных глаз.
– Ну что, говори же!
– Ничего веселого тут нет, дались тебе сегодня эти волосы.
– При чем тут веселое? Разве мы веселимся? — удивился он. Чудно как она говорит.
Хеге беспомощно взглянула на брата. Словно со страхом. Нужно было мгновенно вмешаться: Маттис был близок к тому, с чем ей потом не справиться.
– Ты просто забыл, нам было очень весело! — сказала она, точно вбила в него гвоздь.— Ты вспомни. Да мы с тобой каждый день веселимся!
Маттис весь сжался, но спросил:
– Когда?
– Что значит «когда»? — жестко спросила она.
И снова обрушилась на него. Ей нужно было это остановить.
– Раскинь-ка мозгами, Маттис,— сказала Хеге без своей обычной колкости. Такая маленькая, она умела быть очень настойчивой.
Маттис ответил:
– Да я и так всегда думаю, изо всех сил.
– Значит, ты можешь припомнить очень много веселого!
Он задумался, не ответил.
Хеге продолжала. Надо было воздвигнуть такую прочную стену, чтобы в ней не осталось никакой лазейки.
– Нам с тобой гораздо веселее, чем другим людям!
– Правда? — ослабевшим голосом, едва слышно, пробормотал он.
– Конечно! — ответила она.— И ты всегда должен помнить об этом.
И больше ни слова. Маттис поднял голову, но возразить не осмелился. Хеге очень умная и прекрасно понимает, что весело, а что нет. Лучше не спорить и не показывать свою глупость. Хеге сердито смотрела на брата.
– А я и не знал,— пробормотал он.
Вдруг лицо его просияло.
– Как хорошо, что ты мне это сказала! — радостно воскликнул он.
– Почему?
– Ну, раз я сам этого не понимал.
Маттис обрадовался, заулыбался.
– Ты уже уходишь? — спросил он.
Вместо ответа Хеге через силу кивнула ему и скрылась в доме.
4
В тот вечер Хеге легла раньше обычного. Во всяком случае, она раньше обычного ушла к себе. Маттис хотел узнать о причине, но не успел он задать свой вопрос, как она нетерпеливо остановила его:
– Не надо, Маттис, обожди до утра. Хватит уже на сегодня.
При звуке ее голоса у него пропало всякое желание докапываться до истины. Хеге не в духе, вот она и ушла. Может, он сделал что-то не так? Может, это из-за седых волос? Неужели все дело в том, что она поседела, а он нет? Но он-то в чем виноват?