Пуля для депутата
Шрифт:
«Мерседес» Боровикова шел вторым в маленьком кортеже — ведущим был тот самый черный джип, на котором он обычно ездил сам. Машины свернули на набережную, и тут Боровиков услышал где-то сбоку громкий хлопок.
— Ё!.. — успел еще сказать Витя, пригнув за баранкой голову, — и тут же черный джип перед ними превратился на миг в огненный шар. Еще через мгновение страшный грохот, прорвавшись сквозь бронированные стекла «Мерседеса», заставил Боровикова вздрогнуть всем телом, вжаться в сиденье и схватиться одной рукой за ремень безопасности (которым он никогда себя
Витя только прищурился от взрыва впереди, резко крутанул баранку и выскочил на встречную полосу, чтобы не врезаться в пылающие остатки джипа.
Боровиков глянул вперед и увидел, как прямо на них несется «девятка» цвета «мокрый асфальт». Он отлично разглядел парня, сидевшего за рулем и странно-быстро моргавшего пушистыми, как у девушки, ресницами. Парень открыл рот и, кажется, что-то кричал; лицо его приближалось стремительно, вырастало в размерах. И тут что-то грохнуло сзади, ударило в затылок, обожгло спину и бросило Артема Виленовича вперед, навстречу летящей прямо на них жлобской «девятке» с каким-то лопухом за рулем.
Грибу показалось на мгновение, что он движется отдельно от своего «Мерседеса», что он каким-то непостижимым образом вылетел сквозь запертые бронированные двери и летит вперед и в сторону.
«Если упаду в Неву, то все в порядке», — подумал Артем Виленович. Но, тут же спохватившись, понял, что никуда он не летит, а сидит в своей машине, которая почему-то движется боком, скользя по асфальту, и «девятка» не перед ними, а слева, но уже совсем рядом.
Гриб полностью потерял ориентацию в пространстве… И в этот момент «Жигули» ударились в бок развернутого взрывом «шестисотого» как раз с той стороны, где располагался Боровиков. Парень, сидевший за рулем «девятки», не был пристегнут и вылетел вперед, пробив головой и плечами лобовое стекло «девятки». Его забросило под колеса загоревшегося «Мерседеса», которые, по счастью, уже замерли.
В этой страшной аварии пострадал еще один человек — велосипедист, ехавший прямо рядом с тротуаром, вроде бы в зоне абсолютной безопасности, был внезапно отброшен взрывной волной в сторону и, ударившись головой о фонарный столб, потерял сознание.
Журналист, авторитеты и шпана
Юрий Анисимов иногда думал: чем бы ему пришлось заниматься, родись он на двадцать или даже десять лет раньше?
«Повезло, — качал головой Анисимов. — Повезло, что я попал в такое время».
Он трезво оценивал свои деловые и творческие способности и понимал: пришлась бы его зрелость на времена, как теперь говорят, застоя, вряд ли он бы смог так развернуться. Работать в обыкновенной, приличной до тошноты и скучной до судорог советской газете он бы не смог никогда.
Зато сейчас… Сейчас Анисимов был, что называется, на коне. Еще в самом начале перестройки он быстро разобрался, что за всеми красивыми разговорами о
На него косились, коллеги шептались за спиной, некоторые газеты, еще не изжившие в себе страх и советское ханжество, просто гнали Анисимова взашей за его скандальные репортажи, все-таки надеясь прививать, так сказать, культуру. (Он посмеивался: «Нести культурку!») Но газеты эти одна за другой начали либо разоряться и гибнуть в нищете и озлобленности (каждого сотрудника на всех остальных), либо «менять линию», принимая сначала со скрежетом зубовным, а потом — цинично-спокойно (ведь человек ко всему привыкает, верно?), новые правила игры: работать сообразно тем вкусам, которые не уставало демонстрировать на каждом шагу население «самой читающей страны в мире».
Но в тот момент, когда «солидные» издания спохватились и начали «перестраиваться», понимая, что по-другому стремительное падение тиражей не остановить, и никаких рекламодателей, а значит, и денег на зарплату сотрудникам, на бумагу, на типографские услуги не видать как своих ушей, Анисимов был уже неуправляем.
То есть он стал материально независим — от редакторских пожеланий, от внутренней цензуры пафосных питерских газет и журналов, от их брезгливости к скандальным репортажам и осторожности в публикациях непроверенных фактов.
Анисимов уже тогда потрясал основы осторожной и чопорной «бывшей ленинградской» периодической печати в новых, сверкающих финской глянцевой бумагой изданиях, не брезгующих ни порнографией, ни любого оттенка желтизны слухами, ни прочими сомнительными материалами.
Его фамилия очень быстро сделалась гарантией стабильности тиражей. А через некоторое время слава скандального журналиста открыла ему дорогу на телевидение, и теперь он сам назначал себе гонорары в тех изданиях, которые сам же и выбирал для своих публикаций.
У него появилось несколько собственных газет, в чьих редколлегиях Анисимов тоже не числился. Зачем? Ведь он фактически являлся их хозяином.
Он мог бы открыть еще десяток газет, и все бы они продавались, принося прибыль. Но в какой-то момент ему стало скучно этим заниматься: деньги шли исправно, и ему, в принципе, их хватало, поскольку просто не оставалось времени на то, чтобы их тратить.
— Что нужно для того, чтобы газета продавалась? — спрашивал он знакомых, подвыпив на какой-нибудь презентации или на очередном юбилее.
— Что?! — спрашивали в один голос знакомые, обуреваемые жаждой наживы и вместе с тем не обладающие такой пробивной силой, какой владел Анисимов, не избалованные благосклонностью удачи, как он.
— На первой полосе — голая баба, в серединке — анекдоты, в конце — кроссворд. Все! Гарантия! Тираж пойдет. Ну, в метро надо денег сунуть, в «Союзпечать» сунуть, в «Экспресс», в «Курьер», распространителям — и все!
— Туда сунуть, сюда сунуть — так без штанов останешься… — качали головами сомневающиеся знакомые.