Пуля для депутата
Шрифт:
— Бурый… Это он под кем у нас ходит?
— Он ни под кем не ходит, — в тон Максимову ответил Карпов. — Он сам по себе.
— Зверь, что ли?
— Точно — зверь. Лютый. Все боятся с ним связываться.
— Так он, значит, мое заведение под шумок к рукам прибрал? Пока я парился…
— Пока мы парились.
— Ну, мы. Неважно. Нехорошо, нехорошо…
— Я смотрю, Николаич, тебя зацепило.
— Зацепило, конечно. Ладно бы — приличный человек какой взял заведение. А то — гопник. Нет, не дело это…
— Так ты, я не
— Я еще не решил.
— Уж не думаешь ли ты опять на путь порока встать? А? — Карпов шутил, но в его словах слышалась плохо скрываемая тревога. — Ты что задумал? — спросил он, сменив тон.
— Я же сказал — поглядеть. Обидно! Столько вложено сил в эту «Пальму», а теперь гопота там заправляет. Сам понимаешь, ты же не барыга, ты же работаешь. Свой труд-то уважать надо, так?
— «Так-так-так!» — ответил пулемет… — Карпов окончательно посерьезнел. — Ну, посмотришь. А дальше что?
— А там видно будет, — пространно ответил Максимов, выводя машину на набережную Фонтанки. — Может, мне понравится.
— А если нет?
— На нет и суда нет.
Карпов решил не развивать эту тему: все равно — если Максимов уперся в какую-то идею, его не сбить. Он посмотрел в зеркало заднего вида.
— Ух ты!..
— Что такое?
— Кажется, пасут нас, Николаич. Накаркал, скотина, Григорьев…
— Брось! Кому мы на хрен теперь нужны?
— Да вот, видно, кому-то понадобились.
— Кто пасет? Не вижу, — Максимов покосился в зеркало со своей стороны.
— «Волга» серая.
— Вон та, что ли? Битая?
— Да.
Сзади, действительно, тряслась на выбоинах набережной старенькая, с помятым крылом и трещиной на лобовом стекле, «Волга».
— Ничего себе шпионов ты нашел! Это же какие-то лохи. На таких машинках солидные люди не ездят. Знаешь, я недавно обратил внимание: похоже, какой-то таксопарк распродал весь свой отстой. Столько «Волг» битых в городе появилось — просто кошмар!
— Не знаю насчет таксопарка, но эта тачка за нами от самого дома катит.
— Серьезно?
— Точно говорю! Мы садились, она стояла напротив. Ты просто внимания не обратил.
— А ну-ка поглядим. Может быть, ты и прав. — Максимов нажал на газ. Проскочив под красным глазом светофора, он пролетел Невский и погнал по набережной к Неве.
— Идет? — спросил он Карпова, не отрывая глаз от дороги.
— Встал на светофоре. А когда ты водить-то научился? Ты же, Николаич, сколько тебя помню, как чайник ездил.
— А я и не учился. Как-то само собой вышло.
— A-а… Тогда я пристегнусь — от греха.
— Давай пристегнись. Может, погоняем сейчас… Если это и вправду хвост, а не показалось тебе. Нервный ты стал, писатель.
— С тобой, Николаич, не то что нервным станешь — поседеешь!
— Отчего так?
Карпов промолчал. По тону своего товарища он уже понял, что тот решил учинить разборку в «Пальме» и что в его седой голове уже крутятся какие-то новые планы.
«Точно,
— Я не могу сидеть сложа руки, — словно читая мысли писателя, вдруг сказал Максимов. — Что делать дома-то? Я не привык. Я ведь как, Толя… Я ведь — или работать, или квасить. А просто так на диване лежать — это мне хуже смерти… — Он запнулся, помрачнел. Видно, упоминание о смерти вызвало у него ряд самых мрачных ассоциаций.
Карпов же думал теперь о том, что этот мужик, простой, обычный работяга, оказавшись впутанным в криминальные разборки, наворочал столько, сколько не всякому авторитету — настоящему, и зону потоптавшему, и среди своих пользующемуся уважением, и дел немало сварганившему — было бы под силу. При этом Максимов все время действовал как бы по законам общепринятой морали, приговаривая, что зло, дескать, должно быть наказано, что нехорошо грабить народ и что все нужно решать по справедливости.
Карпов искоса посмотрел на своего товарища… Интересно, сам-то он понимает, к какому страшному беспределу ведут эти его жизненные ориентиры?
— Чего косишься? — спросил Максимов.
— Думаю, каких еще дров ты можешь наломать?
— Что ты имеешь в виду? Я, между прочим, ничего ломать не собираюсь. Только строить. Так-то, Толя. Только строить!
— Ага. Могу себе представить.
— Глянь-ка, как там этот хвост. Не отвалился?
Карпов оглянулся. Машина шла уже по Литейному, возвращаясь назад. Отрываясь от подозрительной «Волги», они проехали поворот к «Пальме».
— Нет. Ничего не вижу. Оторвались.
— Оторвались от твоих галлюцинаций, — веско сказал Максимов. — Не пойму: как ты с такими нервами в ментовке работал? Вот за это, наверное, тебя и погнали.
— Не за это.
Максимов проехал по Колокольной, свернул на Марата, покрутился в узеньких переулках и выехал к ресторану… Который еще совсем недавно был практически его собственностью.
— Ого! Глянь-ка, Толя.
— Да… Обустраиваются люди.
Вместо неоновой вывески над крыльцом теперь висело декоративное панно, выполненное из нарочито грубых досок, кое-как подкрашенных отвратительной зеленой краской. На темном фоне ярко выделялась крупная красная надпись: «Штаб».
— Что это они — совсем обалдели? Что еще за «штаб»?
Карпов усмехнулся.
— Закос под ностальгию. Революционеры, мол. Гражданская война, то-се… Декаданс!
— И все-то ты свалил в одну кучу — декаданс, война…
— Это не я, это они. Модное место, кстати, стало.
— Да? — Максимов с подозрением взглянул на писателя.
— Да, — спокойно ответил Карпов. — И деньги у них есть.
— Ну, деньги, это понятно…
— Ничего не понятно. У них большие деньги! У Бурого в жизни бы столько не было, сколько сейчас проходит через этот самый «Штаб».