Пустой
Шрифт:
Он сорвал с себя «подтяжки», закинул вместе с кобурой на полку и стал торопливо расстегивать рубашку – наверное, не так быстро, как хотелось, потому что оторванные пуговицы защелкали по балясинам.
– А нас никто не увидит? – прошептала Даша.
– Тебя кто научил кусаться, малыш?
– Никто… Ой, у меня голова закружилась… Мамочка родненькая…
Подол сарафана разошелся по шву и оголил белое колено.
– Ты сползаешь, – прошептал Воронцов.
– Я?.. Правда?.. А за что же тут держаться?.. О господи, сердце б не выпрыгнуло…
– Убери
– А откуда вы знаете, что они открыты?
– Блестят. Плачешь, что ли?
– Кто? Я?.. Думала, холодно будет…
По навесу ударило упругое яблоко, скатилось, упало на землю и, звонко лопнув, развалилось надвое.
14
Сидя на корточках, сержант рассматривал глубокие следы протектора, отпечатавшиеся в сырой глине. Затем он выпрямился и, стараясь не слишком вымазать ботинки, пошел вдоль колеи. Он смотрел на следы так, словно это был экран телевизора, по которому шел документальный фильм о произошедшем здесь происшествии.
– Здесь его занесло, – комментировал он, не поднимая головы. – Водитель попытался вывернуть руль влево, но машину потащило к кювету… – Сержант приблизился к краю дороги. – Здесь, по-видимому, он попытался затормозить. Машина пошла по инерции юзом, сползла в кювет и перевернулась…
Инспектор в звании капитана ходил по траве, заведя руки за спину. Он то ли слушал выводы сержанта, то ли думал о чем-то другом. Еще два милиционера измеряли рулеткой пятно, где трава была примята, и рисовали на тетрадном листе схему.
«УАЗ», в котором местный житель деревни Пашково обнаружил труп человека, исчез. От него остались лишь следы протекторов на дороге да примятая трава.
С каждой минутой капитан становился мрачнее тучи. Мало того, что он сумел пробиться к месту происшествия лишь к исходу дня, за что начальство по головке не погладит. Теперь придется проводить весь комплекс оперативно-розыскных мероприятий, а это, как говорят в народе, «головняк» и «геморрой». Переживания капитана усугубляло то, что он никак не мог понять, что же здесь, среди пустынных полей, произошло. Где был водитель машины, в то время как старик затаскивал погибшего пассажира на телегу? Почему в одежде трупа не оказалось никаких документов и одежда была мокрой, хоть выжимай?
Пытаясь вычистить ботинки о сырую траву, к капитану подошел сержант.
– Там, – показал он пальцем на дорогу, – следы снова появляются. Идут вверх по склону, а на дороге уже перекрывают двойную колею от грузового «ЗИЛа». Похоже, что здесь «УАЗ» сначала поставили на колеса, а затем на буксире вытащили на дорогу.
– Что надо сделать… – сказал капитан, глядя на дорогу. – Что надо сделать в первую очередь. Проверить подвижной состав в гаражах и парках станций «Скорой помощи». Во-вторых, проверить в организациях путевые документы… Ты записывай, записывай!
Сержант вынул из кармана потрепанный блокнот и ручку.
– И выставить посты на въезде в город, – добавил капитан. – Хотя, конечно, с постами мы уже опоздали.
Он в сердцах
– Поехали! – сказал он, подписав схему ДТП, и первым направился к серой милицейской машине, севшей в грязь по самое днище.
15
Петух хлопал крыльями и горланил изо всех сил, но никто из его сородичей не откликался, во всяком случае не было слышно. Вскочил на жердь, вытянул шею и крикнул еще раз. Потом склонил голову набок, прислушиваясь, и его покрытый боевыми шрамами гребешок свесился, словно клоунский колпак. Деревенская улица была наполнена мычанием коров и звонкими щелчками хлыста. По улице гнали стадо, и над дорогой, уже начавшей подсыхать, поднималась пыль.
А в саду Шурика было свежо и чисто. Смоченные росой яблоки источали острый аромат. Картофельные грядки расцвели фиолетовыми цветками. Лучи солнца пробивались через листву, разливались желтыми пятнами по веткам, стволам, тропинке, путались в паутине под навесом сеновала и играли на закрытых веках Воронцова.
Даша держала яблоко за черенок и медленно водила им по его губам. Воронцов делал вид, что спит, но губы его предательски растягивались в улыбке. Наконец он попытался впиться зубами в яблоко. Даша взвизгнула, отдернула руку, но Воронцов схватил ее за плечи, опрокинул на спину и тотчас оказался над ней. Он начал рычать и тыкаться губами в ее грудь и живот. Даша смеялась, пищала от страха и щекотки и крутила ногами «велосипед». Наконец она зацепила свисающую с полки «сбрую», кобура немедленно свалилась, и пистолет стукнулся рукояткой о темечко Воронцова.
– Я люблю тебя, – прошептала Даша, глядя на сморщенное от боли лицо Воронцова. – Я тебя люблю… Тебя я люблю… Люблю тебя я… Ой! А у тебя гусеница на плече!
Воронцов взревел, подпрыгнул и принялся хлопать себя по плечам. Даша зашлась в смехе:
– Я пошутила!
– Ах, пошутила?! Тогда берегись!
Он стиснул девушку в объятиях, и она притихла. Через несколько минут полной тишины она отвернула лицо, глубоко вздохнула и сказала:
– Мне воздуха не хватает.
– А ты дыши через нос, – посоветовал Воронцов. Он вытащил из кобуры «макаров», отсоединил обойму, посмотрел на ряд золотистых патронов и снова загнал обойму в рукоятку.
– В тебя когда-нибудь стреляли? – спросила Даша, завороженно глядя на пистолет.
– А как же, – ответил Воронцов и, вытянув руку с «макаровым» в сторону старой груши, прищурил глаз.
– Страшно?
– Сначала не очень, – ответил Воронцов, пряча оружие в кобуру. – А потом, когда подумаешь, что в это время вполне уже мог лежать в морге, нехорошо становится.
Даша села, скрестив ноги по-турецки. В ее глазах разгорался интерес.
– А расскажи про какое-нибудь дело.
– Про какое дело?