Путь, исполненный отваги
Шрифт:
Ростислав внезапно сказал голосом знаменитого гнусавого переводчика бутлегерских фильмов:
– Возможно, медведь бабу дерет. Возможно, красивую. Айда, не допустим!
– Стоп! – сказал Костя. – Мама, вы с Олегом и Ренатой отнесете грибы на корабль, а мы посмотрим в чем дело. Бегом!
– Хорошо зафиксированная женщина в предварительных ласках не нуждается! – выдохнул толстячок Иннокентий, семеня рядом с Булдаковым удивительно легким шагом.
Группа бездельников-туристов моментально превратилась в боевую единицу. Никто не задавал лишних вопросов. Силовик старлей приказал – и точка. Булдаков был хоть и старше
Итак, никаких «А чо я?», группа движется на перехват. Условно-штатских оказалось трое: Ростислав, Инга и Евдокия. Военных тоже трое: Денис, Константин и фельдшер Паша Никифоров. Плюс экс-боец «Вымпела» Кеша. Семь человек, причем шестеро вооружены автоматами. У Инги – «беретта», подаренная Хранителем. Настрой как у пойнтеров, несущихся по следу. Под конец глаза загораются даже у закоренелых меланхоликов.
И все это разбилось о картинку в стиле «Маша и медведь» – на поляне мужичонка привязывает к осине брюхатую молодицу лет семнадцати. Молодица раз в минуту оглашает вопль стенаниями, а мужичок, тоже всхлипывая, вершит свою адскую работу. Где-то на заднем плане пасется лошадь – гнедой мерин и, чихая на психоделию, жрет сочную лесную мураву. Телега ему ничуть не мешает. Он даже не привязан, но не убегает – без хозяина в лесу он станет роскошным обедом для волчьей стаи, которых ой как много в русских лесах.
«Группа перехвата» толпится за ближайшим кустом лощины. Наконец Костя тыкает пальцем в себя, а затем в Ростислава и машет рукой. Добры молодцы выходят из-за укрытия и не спеша подходят к крестьянину. Ботинки диверсанта – вещь удобная, ни сучок не стрельнет, ни листок не хрустнет. Стоят метрах в двух от семейной сцены.
– Ну, полно реветь, Фроська-дура, – вздохнул мужичонка, – кто тебя в малину гнал, когда листопад во дворе? Теперя поздно лить слезы – умрешь все равно. От его никто родить не смог – все померли. Слава Богородице, мужики одолели упыря, больше бабы подыхать из-за него не будут. Реви-реви, дура, – всхлипнул мужик, – мамка вон твоя дома тож по-лешачьи голосит. Две дуры!
– Чего, дядя, голодный год? – внезапно спросил Костя.
Крестьянин медленно обернулся и замер, как заяц перед кактусом. Затем перекрестился. После снял шапку и бухнулся в ноги.
– Вот, Ростя, и я о людской гордости. Увидал, не понял – сразу в ноги.
– Менталитет! – вздохнул Ростислав. – Гордый холоп все равно что глист дрессированный.
– А чо глист? – не понял Волков.
– А чо холоп? – Каманин нес ахинею, порол чушь, валял дурака. На крестьянина ничего не действовало.
Наконец Костя не выдержал:
– Ты встанешь, человече, или нет? Мужик подумал, встал. В руках кусок пеньки.
– Кто вы, люди добрые? – наконец спросил он.
– Сами мы не местные, – популярно начал объяснять Костя, – отстали от поезда.
– Документы с хатою сгорели, – подхватил Ростислав.
– Чего? – оттопырил ухо мужичонка.
– Техпаспорт на горбатый «Запорожец», фотография девять на двенадцать и справка из кожвендиспансера! – проорал Константин.
– Звать как? – ласково спросил Каманин.
– Федькой люди кличут, – ответил мужик, пугливо озираясь. – Федька Рваный.
– Не бойся, лошадка нас твоя не интересует, – так же ласково продолжил старший
– Сомлела девка, —тотчас отозвался Каманин, – ну, чего уставился, как хрен на бритву?
Федьке было все по барабану. Стоят двое в чудной одеже – пятно коричневое налезает на два зеленых, говорят что-то. Один высокий, выше Федьки на полторы головы... А Федя – не самый низкий в деревне... Другой еще на голову выше первого. Наверняка оборотни. Эх, черт, завозился с Фроськой, замешкался. А нечистые уже тут как тут... Теперь каюк обоим.
– Я спрашиваю, зачем девку к дереву привязал? – заорал ему в ухо, склонившись, Константин.
– Погодь, Костя, я сама спрошу, – остальные пятеро вылезли из укрытия и беззлобно улыбались.
Федор замочил портки. Где-то должно быть их гнездо. Эх, не успеет передать в село – утречком бы явились мужички с дрекольем – живо бы всю нечисть перебили!
– Слышь, дядя, деревня твоя далеко? – спросила Инга, наклоняясь к нему.
Даже эта девка была выше его на полголовы. Внезапно Федор достал из-под исподнего свой нательный крест – приличный кусок позеленевшей меди и что было силы приложился по голове Инги. Брызнула кровь. Девушка осела на мох. Кеша бросился к ней.
– Что ж ты, дядя! – сграбастал его за грудки Костя. – Мы с тобой по-хорошему, а ты черепа крушить!
Отобрав у мужика крест, он поднес к его носу не самый маленький кулак.
– Слушай меня, псих, – прошипел он, – грюкну в ухо, мало не покажется. Тебя просто спросили, зачем девку в лес привез?
Федька, наконец, понял, что от него хотят.
– Дык она ж брюхатая! – буркнул он, ковыряя ногами, обутыми в старые лыковые лапти, мох.
– Вот это повод! – развеселился Волков-младший.
Инга встала и, держа перевязочный пакет на разбитой голове, приблизилась к Рваному.
– Я тоже брюхатая, – тихо сказала она, – так и что?
– Дык она ж от упыря брюхатая! – воскликнул потерявший терпение мужик. – Что с вами толковать!
Мало-помалу выяснилось, что лет триста по соседству с деревней жил упырь – здоровенный субъект мужского пола, совершенно дикий, живший охотой на всякого зверя. Людям он сильно не надоедал, наоборот, в лютые зимы отгонял от деревни медведей и волков. Единственное неудобство – самки у упыря, не было, и он пользовал заблудившихся в лесу баб. Пойдут девки в лес за ягодами аль грибами, и тут уже смотри – не отставай, не теряйся!
Все бы ничего – примирились бы люди с байстрюками упырьскими, да ни одна из баб от беремени не разрешилась – великоват был плод для человеческого организма. Поэтому и повадились крестьяне всех молодиц на сносях, в отношении которых было подозрение, свозить в лес – дабы своими криками не пугали деревенских детей. А упыря дня два назад перехватили сидевшие в засаде мужики числом в двенадцать душ и таки прибили. Здоров был упырь – ростом пять сажен и весом пудов двенадцать. Но и мужики не лыком шиты – немой Герасим прыгнул на шею упыря, трое подмогли и держали нечистика в воде, пока не захлебнулся. И кто теперь будет зверя от деревни зимою отгонять? Кабы одну-две бабы в год – не страшно, специально бы самых страхолюдин в лес отправляли, нечистику на бабье лицо плевать. А так почти раз в месяц приходилось отвозить в лес очередную брюхатую зареванную девку.