Путь, исполненный отваги
Шрифт:
– Ясно! – вздохнул Константин, выслушав стенания Федора. – Отвязывай девку, мы ее с собой возьмем. Сколько ей носить осталось?
– Не ведаю, – пожал плечами мужичонка, – да и ей откуда знать... Так не умрет Фроська-то, что мне старухе передать?
– Передай ей три рубля, – сказала Инга, протягивая мужику пригоршню серебряных монет, – будет жить дочка ваша. Может, когда в отведки приедете...
Федька обрадованно сгреб серебро и, шмыгая носом, попросил:
– Ты, боярыня, не сердись-то, чо я тебя нательником звезданул – думал, нечисть средь бела дня за дочкой заявилась.
И когда пришельцы уже почти скрылись в лесу, он крикнул вслед:
– Эй! А вы хоть что за люди? Куда шли?
– Драг нах Москау! – донеслось до него сквозь шелест листвы.
Фроська, молодая шестнадцатилетняя девка, лежала на кровати в одной из кают и тревожно вслушивалась в гул турбин. Вспоминала мамку, тятьку и семерых братьев: Семена, Григория, Тимофея, Мартына, Никифора, Акинфия да Фрола. Вспоминала свою хату с большой теплой печкой и облезлую кошку Дуську, которая вечно клянчила молока. Вспоминала корову Рябинку и борова Ваську.
Вспоминала миг, когда на нее в лесу навалился здоровый мужик и грубо сорвал цветок девственности. А затем ожидание неумолимой смерти. Она знала, что никто из деревенских баб не смог родить дите, замешенное на нечистом семени. Как ее волокли по лесу, она помнила смутно. Несколько молодых сильных мужиков притащили ее на берег, где стояла огромная, как сарай у соседа, лодка. Люди добрые, пошлите скорую смерть грешнице! И зачем она пошла тогда в лес – прав тятька, но как магнитом тянуло в заснеженную синеву!
Скрипнула дверь. Вошла невысокая красивая женщина в белом одеянии, белее монашеского. Она поставила небольшой кожаный ящик с ручкой у изголовья кровати и тихо сказала:
– Здравствуй! Я – Анастасия Ратиборовна. Тебя звать как?
– Фрося! – тихо ответила девушка.
– Я – врач-акушер, – представилась женщина, – это значит, что я знахарствую больных и принимаю роды. У женщин, конечно, мужики еще не сподобились. Я должна тебя осмотреть.
В смущении, закрыв глаза и пунцово покраснев, Фрося позволила себя осмотреть и ощупать. Анастасия Ратиборовна задрала ее исподнее, убрав мельком пучки шалфея, прикрепленные с обратной стороны для уменьшения неприятных запахов, помяла пальцами живот. Вставив в уши странные штуковины, принялась водить по Фросиному животу черной холодной коробочкой.
Дверь еще раз скрипнула. Вошла еще одна женщина – точная копия Анастасии Ратиборовны, только одетая не в белое, а в голубое.
– Здравствуй, милая, – промолвила вошедшая, – я знахарь, Евдокия Ратиборовна. Ну что, Настя?
Анастасия Ратиборовна вынула трубки из ушей и глянула на сестру.
– Придется кесарить. Сама она такое не выплюнет. Плод килограммов на шесть и сантиметров восемьдесят. Где наш милый мальчик?
«Милый мальчик», фельдшер Паша Никифоров, в это время штудировал «Справочник акушера», пытаясь восстановить в памяти процесс появления человека на свет. Предстоящая работа его очень пугала. Впервые он будет ковыряться во внутренностях живого человека, причем женщины, причем беременной. Настя сказала, что ему необходимо быть просто на подхвате, а все основное она сделает сама, но все равно было жутковато.
Пройдя правее Воронежа, «Мурена» замедлила ход,
– Шей дальше сам – справишься.
Она сняла повязку и с удовольствием выпила стакан холодной воды.
– Когда очнется мамаша, покажете ей ребеночка. Сынок. Вообще-то лучше бы родилась девочка. Мы бы ее вырастили и выпустили в тот самый лес – пусть бы мужики на своей шкуре испытали гон дикой бабы.
Малыш появился на свет только что огромным для своего возраста – сморщенная розовая кожа да рыжеватый пух на голове. Настя забрала ребенка в отдельную каюту, давая молодой матери время на отдых и послеоперационную реабилитацию. Там оборудовали подвесную люльку и все женщины по очереди, по три часа несли вахту у крошки-гибрида. Как-то нового члена экспедиции пришел навестить и Андрей Константинович. «Мурена» отстояла день в укромном месте в лесу за Воронежем, а затем, приняв тридцатью градусами влево, сменила курс в направлении реки Оки.
Целую ночь корабль тащился по старому пыльному тракту, пока на рассвете не показалась крепость Орел. Там «Мурена» облегченно скользнула в воду и набрала тридцатиузловый ход. До Москвы осталось немногим менее пятиста верст. Слева и справа по берегам Оки тянулись такие дремучие леса, что, не знавши, никогда не подумал бы, что всего в нескольких сотнях километров располагается столица самого большого в Европе государства. С другой стороны, скажи эту фразу какому-нибудь французу, не вспоминая о голландцах, тот бы сказал, что несколько сот километров составляют расстояние от Парижа до Лондона. А в Сибири, на Земле двадцатого века, такое расстояние было между близлежащими деревушками.
Андрей Константинович присел на рундук и спросил дежурившую Настю – любимую жену:
– Ну-с, матушка, как наш найденыш, по-матушке еще не ругается?
– Вам бы, господин полковник, все шутковать. Это – обычный малыш, только большой шибко.
– А вот интересно, будет ли он разговаривать? Папаша-то у него немой...
– Андрюша, это еще ничего не значит! У его отца просто не было с кем разговаривать. Ведь язык – это средство общения общества. А какое общество, когда он невесть сколько лет один таскался! Ведь большинство глухонемых людей – отнюдь не немые, просто как научить разговаривать человека, который не слышит звуков собственной речи... Львов говорил, что у вас на Земле учат и глухих. Хм! Волнует другое. Малышу надо прививку от оспы делать, а у меня вакцины нет. Как это мы забыли про нее?
– Ничего! – успокоил жену Андрей Константинович. – Я смотаюсь на Унтерзонне и возьму этой вакцины хоть бочку. Ау тебя вакцина с симбионтом осталась?
– Еще немножко есть, – Анастасия с прищуром глянула на супруга, – гениально! Конечно, там панацея от всякой гадости, не только от оспы. Через две недели можно будет сделать прививку, кстати, мамаше евонной тоже. Умница ты моя!
Вошла Инга – сменить Анастасию. На девушке был темный джинсовый костюм, подчеркивающий ее аппетитную фигурку. В руках она держала соленый огурец, которым очень вкусно хрустела.