Путь к себе
Шрифт:
Из медного патрона, укрепленного возле широкой трубы буксира, вырвалось белое облачко, и тут же по реке, захлестывая берега, прокатился басовитый рев.
Между вторым и третьим гудком на высокой стенке причала появился Григорий Маркович.
Он взмахнул рукой и крикнул:
— Удачного плаванья!
Алексей не успел ответить.
Варька, словно дожидалась этого момента, выбежала из кормовой каюты.
«Сидела бы уж…» — подумал Алексей. Вовсе не хотелось, чтобы видели все, как отплывает она с караваном, да еще на одной с ним барже.
А Варька (вот, баловная!) по-свойски
— До свидания, Григорий Маркович! Не поминайте лихом!
Так бы и стукнул ее… «До свидания!..» Вот ведьма!..
«Алдан» дал отвальный гудок. Баржевые торопливо выбирали причальные тросы. На буксире загрохотала якорная цепь. Промеж спиц красного ходового колеса прорвались с шипом и свистом клубы белого пара. Тяжелые плицы, словно нехотя, медленно зашлепали по воде. Караван тронулся.
Над толпой провожающих взметнулись кепки, фуражки, цветные косынки.
Оторвав воз от берега, буксир пошел на разворот. И вот уже весь караван: пароход, шесть барж и два катера — изогнулись дугой, будто наплава гигантского невода перекрыли стрежень реки… Потом дуга выпрямилась в цепочку, и берег, с ровными рядами домиков, с причалом, заполненным людьми, стал ходко уплывать назад.
Алексей перешел на другой борт. Варька за ним.
Обняла его за плечи, прислонилась к нему и сказала:
— Чего приуныл? Вон как хорошо провожают нас.
Алексей не ответил.
Тогда Варька спросила, опасно прищурив глаза:
— Может, каешься, что взял меня?..
Алексей молчал.
— Так ты не убивайся. Могу избавить. На «Алдане» повариха заболела, свезли на берег. Меня звали.
Алексей вздрогнул. Вот ведьма! Когда успела?.. Знал, что говорит правду. Она никогда не врала.
— Могу сейчас перейти. Помашу косынкой, шлюпку пошлют.
Сказал с деланной улыбкой:
— Охота тебе, ей-богу!.. Неужели только об этом забота… Сейчас чего не плыть. А впереди пороги. Два Шайтана. Один другого веселей… Если утоплю эти дизеля, так лучше самому на дно вместе с ними… А ты уж сразу…
Варька снова заглянула ему в глаза.
— Я, Леша, не привередливая, ты меня знаешь. И не обидчивая. Так что… ежели что, лучше напрямую. Я не навязываюсь.
— Да полно тебе! — Алексей обнял ее, привлек к себе. — Пойдем в каюту…
Варька мягко высвободилась.
— Нельзя, Лешенька… — И засмеялась. — Сейчас время рабочее. Надо завтрак готовить. Степан Корнеич скоро чаю потребует. Вчера так строго мне наказывал: смотри, девка, чтобы чай завсегда был свежей заварки, не как в столовой ополоски… Так что надо за работу приниматься.
Алексей двинулся было за ней.
— Я тебе пособлю.
— Вот еще не хватало! Чтобы люди смеялись. Ты начальник каравана. Не роняй марку!
Варька ушла, Алексей присел на носовой кнехт, задумался…
Караван ходко шел по самому стрежню. Четыреста сил «Алдана» и даровая сила течения споро делали свое дело. Плавно убегали назад берега.
Левый низкий берег, с желтыми песчаными отмелями, зеленой щетинкой молодого тальника и отдельно растущими старыми раскидистыми ветлами, просматривался на многие километры — зеленые массивы лугов, разноцветные
И совсем недалеко правый гористый берег. До него метров триста — четыреста, но из-за крутизны склона кажется он вовсе рядом, только что рукой не достать. Рукой не достать, но глаз не оторвать. Дожди и ветры, зной и холод, само неумолимое время источило каменную стену и создало дивную красоту.
Среди густой зелени кряжистых сосенок, бог весть как выросших на круче голого камня, вырываются к небу скалы и утесы самых причудливых очертаний, самых неожиданных расцветок: розовые, сиреневые, оранжевые, синие, белые, черные. То они высятся стройными минаретами и обелисками на самой вершине стены, то сбегают к ее подножию, то принимают облик развалин средневекового замка, то выглядывают из зарослей, как головы и морды диковинных животных-химер. Местами скала отвесно уходит в темную от ее тени воду, местами у подножия стены пролегает полоска бечевника с конусами осыпей разноцветного щебня.
А между берегами, насколько глаз достает, просторная, гладкая синева, вызолоченная лучистым летним солнцем…
Жить да радоваться под таким щедрым солнцем!.. Тем более идет все хорошо. Лучше, чем задумано было, Как говорят строители, с опережением графика. Теперь уже ясно, что к устью Порожной караван поспеет вовремя. Если бы тянули баржи катерами, возможны всякие случайные задержки, не говоря, что скорость движения не та. А сейчас без хлопот, пассажирами промчат большую часть пути.
Весь экипаж отдыхает, используя благоприятную ситуацию. Только лоцману, Степану Корнеичу, по-стариковски не спится. Вышел на палубу в сатиновой, под цвет ленской воды, светло-синей рубахе длиной без малого до колен и летних портах из серого молескина. Постоял, оглаживая рыжую с густой проседью бороду и, цепко ступая босыми темными ногами по деревянному настилу палубы, подошел к Алексею.
— Любота!
— Точно, Степан Корнеич, любота!.. — Ишь какое слово нашел старый. — Сами едем!
Степан Корнеич усмехнулся.
— Хошь не сами, везут. Однако шибко везут, нельзя обижаться. В Якутске не задержимся, дня за четыре до устья добежим.
— А если бы катерами тянули?
— Клади неделю. Ежли никакой оказии не случится. Известно, катер не пароход… Ну, нам катера дали добрые, за неделю бы добежали…
Степан Корнеич помолчал, но обстановка располагала к разговору. Он присел рядом на кнехт.
— Вот ведь как оно все меняется. Уже и неделя срок большой. А прежде, когда я в твоих годах был, самосплавом на карбазах ходили. От верховьев до Якутска сорок ден. Ну и сорок ночей, понятно. А случится, и больше. К примеру, отвалишь из Качуга на летнего Николу, а в Петровки только к Якутску дойдешь. Да и славно, коли дойдешь. Считай, из десятка связок — карбаза не поодиночке, а связками спускают, — из десятка, говорю, связок две, а то и три не дойдут…
— Не успеют? — не понял Алексей.