Путь к Софии
Шрифт:
Они оставили лошадей на унтер-офицера, привели себя в порядок и вошли в дом.
Климент всегда хорошо владел собой. Внешне он и сейчас не выдавал своего состояния. Но едва он переступил порог штаба, как волнение его усилилось и он так растерялся, что сам не узнавал себя. «Почему, собственно, ты так тревожишься, — думал он, тщетно пытаясь успокоиться. — Расскажи все, что надо рассказать, ведь, в конце концов, Сердюк — это же не унтер Иртенев, не может же он придавать этой злополучной шинели такое большое значение».
Полковник Сердюк находился в это
Они отошли к окошку; опустившись там на миндер, Климент почувствовал, как страшно он устал. Ему хотелось одного — прилечь и закрыть глаза, а там будь что будет... И в то же время на душе у него было неспокойно, в нем росло разочарование. С каким воодушевлением отправлялся он в путь, как мечтал об этой минуте — и вот как их встретили... «А Коста? Бедняга, он уже тысячу раз пожалел о том, что отправился со мной», — размышлял Климент как раз в ту минуту, как дверь комнаты Гурко отворилась и оттуда высунулась массивная фигура широкоплечего коренастого офицера с жесткой черной бородой.
Кареев сразу же вскочил, вытянулся и звякнул шпорами. Но офицер только скользнул по нему взглядом и не ответил на его приветствие. Он что-то сказал одному из подбежавших адъютантов, стройному молодому человеку в красной венгерке, и сразу же вернулся в комнату.
Климент едва успел подняться.
— Это генерал Гурко?
— Нет, генерал Нагловский, начальник штаба.
Климент почувствовал, что корнет как-то оттаял (некоторое время он разговаривал сдержанно) и сейчас даже рассказывал о вещах, о которых говорить с лицом, подозреваемым в шпионаже, не должен был бы. Он все еще подозревает меня? Или уже поверил?
— Вот вам еще два генерала, — сказал Кареев и усмехнулся. — Опять придется встать!
— Где они?
— Там, во дворе...
Климент обернулся и поглядел в окно.
— Тот, который смеется и жестикулирует, тот, что с седой бородой! Это наш Вельяминов. Наш, я говорю, потому что, прежде чем меня перебросили к Сердюку, я служил в его дивизии. Рядовым, в девятом уланском.
— Как рядовым, не понимаю? Вы же офицер.
— Меня произвели недавно, — сказал Кареев. — Прежде я был солдатом, уланом. Впрочем, в моем производстве повинен Вельяминов, — он неопределенно улыбнулся. — Но это особая история. Смотрите, как развевается пелерина у старика! А какая осанка! Такой он и в сражении.
Клименту все более странным казалось это оживление корнета. «Нет, ни в чем дурном он меня не подозревает, — думал он. — И вообще, возможно, вся моя тревога — плод моей фантазии, как с Андреа. В самом деле, ведь вот как бывает, когда человек запутается и теряет способность трезво оценивать положение вещей... А в сущности, все предельно ясно. Но как хочется, чтобы они мне поверили, прежде чем я сам сумею их убедить!»
— А кто второй, с красивыми бакенбардами, кто он? Как возбужденно он говорит! — сказал Климент, и не потому, что его действительно так уж заинтересовал второй генерал, а только для того, чтобы поддержать разговор,
— Это Дандевиль.
— Дандевиль?!
— Да, он. Почему это вас удивляет? Говорят, что в нем течет французская кровь. И имя его выдает.
— Это тот самый, который освободил Этрополе, да?
— Вы и это знаете?
В словах Кареева вдруг прозвучала нотка подозрительности и Климент отразил ее улыбкой. Пока он рассказывал ему о приеме во французском консульстве, о том, какую растерянность среди присутствовавших вызвала весть о взятии Этрополе отрядом Дандевиля, на лестнице послышались шаги обоих генералов — одни тяжелые, другие легкие и быстрые. Генералы поднялись на галерею, сняли с себя шинели, фуражки, отстегнули сабли. Вельяминов спросил окруживших его адъютантов, все ли командиры дивизий здесь. Молодые офицеры сразу же стали перечислять имена прибывших.
— Похоже, только нас ждут. Но погодите! — Вельяминов вдруг тряхнул седой бородой. — А где мой друг, ведь он сама точность?
— И мы недоумеваем, ваше превосходительство! Генерал Раух всегда прибывает первым!
В этот миг на лестнице послышались быстрые, четкие шаги, и на галерею поднялся еще один генерал — румяный блондин с голубыми глазами, длинные подкрученные усы подчеркивали и без того строгое выражение его лица.
— О, легок на помине! Здравствуйте, Отто Егорович! Как же это так, что вы после нас?
— Прямо с позиции. Здравствуйте, господа. Что, уже началось? — запыхавшись от быстрой ходьбы, спросил Раух и резким движением сбросил с себя шинель.
— Ну и как там на позиции, ваше превосходительство? Есть какие-нибудь изменения на вашем участке? — с интересом спросил учтивый Дандевиль.
— Нет, никаких перемен, генерал!
— Похоже, зазимуем тут.
— Да, похоже. Одному только начальству сие известно!
— Что ж, пойдемте, господа, — нетерпеливо сказал Вельяминов.
Когда, уступая друг другу дорогу, трое генералов вошли в комнату Гурко, на какое-то время разговоры на просторной галерее утихли. Слышались только шаги адъютантов. И какой-то далекий неопределенный звук, несколько напоминающий жужжание, который все усиливался и усиливался. «Что бы это могло быть?» — спрашивал себя Климент.
— Вы слышите? — спросил он Кареева.
— Да... Где-то кричат.
— Кричат «ура». Вот послушайте!
— Может быть, это какой-нибудь полковой праздник? Кажется, нет! — словно бы отвечая самому себе, сказал корнет. — Крики доносятся с восточной окраины города, а там расквартирован Преображенский полк... Нет, это не праздник.
— Но почему же крик усиливается?! Интересно...
— Встаньте... Полковник! — шепотом резко оборвал его Кареев, вскакивая сам.
Климент испуганно обернулся. Из комнаты Гурко вышел офицер — невысокого роста, некрасивый, неопределенного возраста, в потертом, неприглядном мундире, сразу бросавшемся в глаза на фоне франтоватых, ладно скроенных разноцветных мундиров адъютантов; у него был выпуклый наморщенный лоб, быстрые серые глаза и желто-пепельные прямые и редкие волосы; такой же была и коротенькая, клинышком бородка.