Путь к Софии
Шрифт:
— Я выполнил свой долг, ваше превосходительство, — сказал Климент, с трудом владея голосом. — Сообщил все, что знал. Вам оценивать.
Гурко, не глядя на него, обошел стол. Сел. Видно было, что он встревожен, что обдумывает и взвешивает.
— Нет, это невозможно! — произнес наконец он в ответ на какое-то свое сомнение. — Это противоречит всему, что мы знали до сих пор. Целая новая армия!? Это задержало бы и усложнило штурм перевала... Полковник, что думаете вы?
— Что именно это и было целью, ваше превосходительство!
Гурко резко вскинул голову.
— Это и было целью? Вы шутите!
Сердюк
— Создается впечатление, что это исключительно важное сообщение поступает к нам необычайно вовремя, — сказал полковник, — Плевен пал, и в тот же день мы узнаем, что в Софию прибывают крупные подкрепления... Ловко задумано... Нас просто запугивают! Чтоб пресечь любое наше намерение немедленно предпринять наступательные действия. Пока господа англичане убедят своих западных друзей вступить в войну! И спору нет, сделано ловко!
— Сударь!.. Господин полковник! — воскликнул потрясенный Климент и сам не узнал своего голоса.
Сердюк холодно взглянул на него и повернулся к нему спиной.
— Ловко сделано, — продолжал он. — Можем у них поучиться. Болгарин, обучался в высшей школе у нас, вооружили его несколькими верными второстепенными сведениями... как наживку на удочку... Перебросили его через Арабаконак, а оттуда он по какой-то тропе добрался до нас.
— По какой-то тропе... Да эта тропа никак не связана с Арабаконаком!
— И это тоже наживка... Тоже! А мы вот срываем наживку. И не заглатываем крючок! — Холодно и бездушно рассмеялся Сердюк. — Кто же мастер, кто придумал этот ход? — внезапно обернувшись к Клименту, крикнул он и, с силой схватив за борта пальто, встряхнул его. — Говори, кто? Сен-Клер? Подлец! Мы ради вас пришли сюда умирать. Отвечай!
Климент молчал. Гнев и страдание сдавили ему грудь. Он — подлец! Он — шпион! Орудие Сен-Клера! Ему хотелось сказать, крикнуть им: «Да вы с ума сошли! Побойтесь бога, что вы так терзаете мне душу!» — но губы его словно одеревенели, он только упорно и мрачно, страшным, безумным взглядом смотрел на полковника и видел его и не видел, презирал его и жалел.
— Говори! Признавайся!
Это Гурко! И он тоже! И он ему не верит!
— Я болгарин, господин генерал, — произнес наконец он глухо, и, казалось, эти слова сразу же словно открыли запруду и дали выход страданию и озлоблению, переполнявшим его душу.
— Ты шпион! Ты не болгарин!
— Тем хуже для вас, что вы мне не верите... Да, я выполнил свой долг! Теперь вы можете меня расстрелять.
— А ты что думаешь? Что мы тебе орден дадим? Тьфу, сволочь! Убрать его отсюда, чтоб я его не видел больше!.. А второй — он где? Под строжайший арест его! Завтра поговорим с ними. Просто не хочется сейчас омрачать праздник...
Гурко еще раз бросил на него презрительный взгляд и гневно тряхнул пышной бородой.
Климент пошатнулся и, чтоб не упасть, вцепился в спинку стоявшего возле него стула.
— Несчастный ты человек, господин шпион! Совесть твоя тебе это скажет сегодня ночью, когда услышишь, как торжествует весь город, как радуются люди... Слушай, слушай — вот уже началось!
И действительно,
— Да, — сказал Климент, глядя в упор на генерала, — нам есть отчего торжествовать. Но, может быть, и ваша совесть заговорит, господин генерал. Попозже... Когда Сулейман закончит переброску тех четырех дивизий из Варны в Константинополь... Но какое роковое недоразумение, бог мой, какая фатальность, — добавил он тихо, с повлажневшими глазами и отвел взгляд. — Извольте поступать со мной и братом, как вы сочтете нужным. Мне нечего больше вам сказать! — произнес он горестно, но с достоинством, которое наконец снова обрел.
— Уведите его, Сердюк!
Сердюк слышал приказание, но не шелохнулся. Его выпуклый лоб наморщился.
— Будинов, — вдруг обратился он к Клименту, и в голосе прозвучало что-то затаенное. — Ты только что сказал... они из Варны отправляются, да?
— Эти части прибывают с Русенского фронта. В Варне их погружают на суда, направляющиеся в Константинополь.
— Ты уверен в этом?
— Я там не был, полковник Сердюк.
— И ты считаешь, что эти войска... войска из Константинополя прибудут в Софию?
— Я ничего не считаю. Это мы узнали, это я и сообщаю вам.
— А почему ты прежде не сказал нам об этом? Ни даже сейчас его превосходительству?
Климент устало пожал плечами.
— А, сообщая вам, он упомянул это обстоятельство, корнет? Что войска погружают на суда в Варне?
— Не смею утверждать, ваше высокоблагородие! Возможно, что и упоминал.
— Какое это имеет значение, Сердюк? — резко вмешался в разговор генерал.
«Имеет ли вообще что-либо какое-то значение? — в полном отчаянье подумал Климент, переводя взгляд с побледневшего Кареева то на задумавшегося полковника, то на Гурко, который ждал выполнения своего приказа, нетерпеливый и злой. — С каким трудом мы добирались сюда, и все пошло прахом. А Коста и не подозревает, что нас ждет. И наши в Софии...» Сердце его сжалось от боли, он едва сдерживал слезы; горше всего ему было оттого, что смерть их будет так бессмысленна.
— Дело в том, ваше превосходительство, — услышал он ненавистный голос полковника, — что в последнем донесении разведывательной службы упоминается о такой переброске.
— Полковник! Сознаете ли вы, что говорите?
— Я полагал, что войска высадят в Бургасе. Для усиления их Шипкинского фронта. А сейчас получается...
— Сейчас получается, что ваши слова, полковник, опровергают ваши предшествовавшие обвинения!
Сердюк опустил голову. Его угловатые плечи стали еще острее, и его короткая шея словно бы ушла в них.
Гурко резко обернулся.
— Доктор... Будинов, кажется, не так ли? Доктор Будинов. Как вы сами видите, ваши сведения поставили нас в затруднительное положение. Мы примем их, так сказать, в свой резерв. До подтверждения.
Климент устало улыбнулся.
— Не смею даже радоваться, ваше превосходительство. Поступайте с ними, как вам будет угодно.
Генерал задержал на нем взгляд.
— Послушайте, доктор Будинов! Возможно, мы вас обидели. Но дело ведь слишком серьезно, и тут нет места для личных чувств. Вот, поглядите на полковника!