Путь «Каравеллы»
Шрифт:
– А гипноз, доложу тебе, голуба душа Володя, штука препаскудная. С помощью гипноза, то есть стороннего воздействия на волю и психику человека, можно заставить его сделать против воли многое, очень многое…
– Допустим, можно заставить, – согласился Ольховатский, без всякого удовольствия наблюдая, как Дмитрий Анатольевич набирает в шприц какую-то розовую жидкость. – Допустим, против воли человека. Но ведь я же запомнил бы все, что делал в состоянии гипноза?..
– Ошибаешься, голуба, – покачал головой Логвиненко. – В том-то и закавычка, что сознание загипнотизированного
– Так я бы потом вспомнил, что делал. После окончания действия гипноза!
– И опять пальцем в небо, голуба, – меланхолически произнес Дмитрий Анатольевич и закатал рукав куртки энергетика. – Гипнотизер при желании может стереть из твоей памяти все, что ты делал в состоянии гипноза.
– Это как?
– А с помощью простой команды, голуба: «Когда вы проснетесь, то забудете все, что делали!» Усваиваешь?
– Гм… когда проснетесь! Но, черт возьми, до гипноза-то я ведь должен был увидеть его, мерзавца, который меня загипнотизировал? – взорвался Ольховатский. – До гипноза я же был в нормальном состоянии, правда?..
– Правда.
– Почему ж я его не запомнил?
– Спроси у меня что-нибудь полегче, Володя, – попросил Дмитрий Анатольевич.
– Я-то думал, медицина всесильна.
Безвозвратно канули в прошлое беспечные деньки, когда жизнь на корабле текла спокойно, словно равнинная река, которая движется медлительно, отражая в себе весь окрестный мир и словно боясь не то что расплескать всколыхнуть его.
Каждый день теперь люди ждали подвоха.
Во всех бедах – впрочем, пока не очень большого калибра, – которые случались на «Каравелле», начала прощупываться одна закономерность, которую первым угадал капитан: все эти несчастья, словно деревья в бурю, склонялись в одну сторону, и этой стороной был штурманский отсек корабля.
Особняком стоял случай в оранжерее, с которого, собственно, все и началось. Но это было то исключение, которое подтверждает общее правило. Кстати, в оранжерейном отсеке после того памятного случая, когда Либун обнаружил срезанный дуб, а Тобор – березу, больше никаких неприятностей не происходило.
Что же касается штурманского отсека, то на него неприятности посыпались как из рога изобилия. Захворал Валя, и серьезно, недомогали его сотрудники. То и дело разлаживалась следящая система, до сих пор в течение многих лет работавшая безупречно, и каждый раз приходилось «приводить ее в чувство», по выражению Георгия Георгиевича.
А в один прекрасный день выяснилось, что на координатной сетке двойная звезда беты Лиры – цель полета – смещена. Это обстоятельство обнаружил дотошный Тобор. Не сделай он этого – и очередной сеанс коррекции курса увел бы «Каравеллу» далеко в сторону.
Что или кто повинен в этом смещении? Причин можно было надумать немало, но когда много причин – это значит, что нет ни одной достоверной.
Штурманский отсек по приказу капитана был взят под усиленный контроль, и отныне вездесущего Тобора можно было встретить там чаще, чем в любой другой точке «Каравеллы».
Постоянными беспорядками в штурманском отсеке, конечно, больше всех был расстроен старший штурман Орленко.
Между тем жизнь на корабле шла своим чередом.
Осень – грибная пора, и Ольховатский вздумал как-то в воскресенье пойти по грибы. Оранжерейный был пустынен. Холодно в нем показалось, промозгло. Сентябрь хозяйничал вовсю. Тропические и субтропические растения, заботливо укутанные невидимыми защитными полями, были погружены в спячку.
С грибами ему не повезло. Для «грибной охоты» нужны терпение и сноровка, а он был начисто лишен этих качеств.
На «Каравелле» наступал вечер. Начинали светиться стенные изогнутые поверхности, глуше и тише шумели озонаторы. Неведомо где возникавшая музыка струилась волнами, то усиливаясь, то пропадая. За все годы полета он так и не удосужился спросить кибернетика Марата, где вмонтированы звуковые источники.
Музыка всякий раз была другая. Сколько помнил Владимир, она никогда не повторялась. Игуальдо как-то раз всерьез уверял его, что музыка на корабле родится «из ничего»: она, мол, вызывается настроением человека, который в эту минуту пересекает коридорный отсек.
Всем, впрочем, давно было известно, что Ранчес – человек, любящий мистифицировать. Его хлебом не корми, а дай разыграть кого-нибудь.
Ольховатский изготовился перепрыгнуть на ленту, ведущую к Вале, но его перехватил невесть откуда вынырнувший Либун.
– Заскочи на минутку, Володя, – попросил кок. И что-то в его голосе было такое, что энергетик сдержал готовый сорваться с языка отказ и двинулся за Либуном.
В каюте у Либуна было чистенько, каждая вещь лежала на своем месте. Характер хозяина наложил отпечаток на обстановку. Ольховатский с интересом оглядывался, поскольку попал сюда впервые.
– Что выпьешь, Володя? – захлопотал кок.
– Безразлично.
– Тогда выпьем «бессмертник», – решил Либун.
Ольховатский присел на стул и принялся потягивать «бессмертник» – смесь апельсинового и грушевого сока, сдобренную соком трабо. Когда шел сюда ноги гудели: видно, здорово находился сегодня. А теперь вот с каждым глотком усталость проходила, таяла, словно ледышка, брошенная в теплую воду.
– Одиноко мне, – пожаловался Либун. – Когда делом занят – хоть как-то забываешься. А так… мысли всякие одолевают.
Когда допили коктейль, Либун достал из кармана потрепанную записную книжку и сказал:
– Хочу прочитать тебе одну вещь.
Владимир улыбнулся.
– Новый рецепт для приготовления блинчиков?
Кок смутился.
– Это стихи.
– Стихи?
– Да так… одного приятеля…
И сколько мне еще сквозь хаос,Не зная ни ночи, ни дня,Шагать вселенной, опираясьНа столб высокого огня?Как утром первого твореньяЗдесь тьма темна и свет слепящ.Кто разгадает сновиденьяОт века непробудных чащ?