Р.А.Б.
Шрифт:
Ровно в семь вечера, в канун общего сбора, на Садовом кольце появилась первая колонна грузовиков с солдатами. Видимо, они прибыли решать проблемы молодежи в формате реалити-шоу…
…Том говорил глухим голосом, с ничего не выражающим лицом. Говорил долго и не по существу, ныряя в детали переговоров, рассуждая про политику СМИ, заверяя нас в том, что «государство никогда не пойдет на силовое решение вопроса с таким количеством народа на улицах». Ясно было одно: переговоры зашли в тупик. Картель готов на мелкие уступки – «но мы же здесь не для того, чтобы к нашей зарплате прибавили по сто
В его речи было слишком много патетики и слишком мало ответов. Что за ультиматум? И если картель его не примет, что делать дальше? Крушить офисы? Бутики? Весь город? Нас более миллиона… в этом и проблема. Миллион людей на улицах, не знающих что делать. Идти пить пиво?
Выступавшие сменяли друг друга, говоря все более зажигательно. Играла музыка. Лился алкоголь. Все опять были безумно радостны. В нашем положении ничего другого не оставалось. Грузовики все подъезжали и подъезжали.
Кто-то дернул меня за рукав. Обернувшись, я увидел Загорецкого, который манил меня пальцем в сторону памятника героям революции 1905 года.
– Где тебя носило, черт? – злобно спросил я, когда мы зашли за памятник.
– В переговорах участвовал! – Синяки под глазами Загорецкого достигли угрожающих размеров. – Думаешь, ты лучше выглядишь? – бросил он, заметив, как внимательно я разглядываю его изможденное лицо, покрытое трехдневной щетиной.
– Что происходит?
– Все решится завтра. У тебя сигареты есть?
– Что решится? – Я протянул ему пачку.
– Пошли прогуляемся. – Он оглянулся по сторонам и зашагал в сторону моста.
– Есть хочется, – констатировал я.
– Сейчас поедем в одно место, поедим.
– Может, расскажешь? – не успокаивался я.
– Руководство Фронта разделилось. Ясно, что корпорации после окончания срока действия ультиматума не сделают ни одной уступки. Видел, что по «ящику» передают? Менеджеры теперь главные враги народа.
Понятно, что эту тему будут прокачивать и дальше. В общем, мы сегодня вообще не продвинулись. Они теперь даже покупать нас не пытаются.
– То есть завтра в двенадцать все кончится?
– Том и его близкий круг настаивают на забастовке до победного конца.
– Он уже близко, – хмыкнул я, – люди начинают расходиться.
– Другая часть руководителей призывает к вооруженному сопротивлению.
– С ума, что ли, брякнулись? – Я забежал вперед и посмотрел ему в лицо. – Баррикады будем строить? Булыжниками в солдат кидать?
– Представляешь, что может начаться? Неоновые вывески погаснут, город в дыму, снайперы на крышах. Как в 1993-м, представляешь?
– Танки на мосту, горящий Белый дом, кучи трупов. Представляю.
– А что тебе терять?! – запальчиво крикнул он. – Или ты собираешься вернуться в офис? Покаяться? Или дворником работать? Нас миллион на улицах! Если заварится каша, будет еще больше. Это же революция!
– Послушай, ты курил, что ли? Или пил? – Я смотрел на мерцающие по берегам Москвы-реки огни и думал о том, что во всех этих домах живут люди, далекие от
– Я не пил, не курил и даже не ел. Революция. Мы можем сделать революцию. Мы должны. Ты не представляешь, с каким наслаждением я бы расстрелял всех этих лоснящихся миллионеров, весь этот кружок промышленников и предпринимателей! И никаких кризисов. Никаких кризисов! – Мне показалось, что Загорецкий говорит сам с собой. – Деньги соберем, оружия в городе навалом. Герилья. Армия в нас стрелять не станет. Все эти жирные сотрудники корпоративных служб безопасности сразу сдадутся. А главное, власть нам еще спасибо скажет за то, что смели всю эту шваль.
– Пятнадцать лет, – тихо проговорил я, – это в лучшем случае. В худшем – пожизненное.
– А ты что, разве не отбываешь пожизненное?! – вскричал он. – Тебе первый раз в жизни дали право решать за себя! Тебе и всем там, на площади! Город ваш, делайте с ним что хотите. Вас выпустили из тюрьмы! Решайте свою судьбу, бараны! Или ты опять хочешь «уволиться»? Игры закончились, неужели ты не понимаешь?! У революции нет отдела кадров, никто не подпишет «по собственному».
– Ты Ленин?! – заорал я в ответ. – Или Троцкий?! Посмотри на все эти дома! Там живут люди, которым твоя герилья на хер не нужна! – Я тряс его за плечи, развернув в сторону домов. – Когда ты будешь факелом гореть в машине, в бензобак которой попал снайпер, от тебя в лучшем случае прикурят, понимаешь? Никто не поддержит людей, у которых «средняя зарплата семьдесят тысяч рублей», а в руках автоматы. Ты им враг, Загорецкий! Не корпорации, не государство, а ты! Это ты виноват в кризисе, в том, что теперь подорожают хлеб, молоко и потребительские кредиты! Они сами вырвут у солдат оружие, чтобы завалить тебя, зажравшегося козла. Им это уже по телевизору объяснили.
– Откуда ты знаешь? – Загорецкий двумя руками оттолкнул меня так, что я приложился спиной о парапет. – Ты пробовал с ними говорить? Пробовал объяснять? Почему ты считаешь себя слабее телевизора, Саша? Они пойдут за нами, не все, но пойдут, стоит только попробовать зажечь их. Вспомни, как начиналась забастовка!
– Помню, очень хорошо помню. Сигареты верни, – я выхватил у него пачку, – главные уроды это вы. У Фронта не было четкого плана, не было идей! Вы не ожидали, что вас поддержит такая масса народа. Вы сами не знали, чем это закончится. Вы подставили миллион живых людей, понимаешь? Ты, Загорецкий, и вся твоя тусовка! Завтра ты раздашь им оружие, многие опять тебе поверят, и все закончится мясорубкой. Вы проиграете. Вы уже проиграли. Мы проиграли! Всех этих, которые сейчас поют на площади, завтра уволят, или сдадут ментам, или… У них теперь нет будущего!
– А оно у них было? – Загорецкий перегнулся через парапет и плюнул. – У тебя было будущее? Разве эти три дня не были лучшими в твоей жизни? Или ежедневно сидеть в пластиковом стакане и бороться за то, что тебя оставят после слияния на позиции младшего подавальщика бумаги для ксерокса было лучше? С понижением зарплаты, сверхурочными и угрозой увольнения в любой момент? Без прав и надежды. Это было лучше?
– Нет. Это было существованием яйца в холодильнике. Я почему-то думал, что они испугаются. Что мы сможем решать сами. Это были хорошие дни.