Радуга
Шрифт:
Он знал, что Девис был глубоко религиозным человеком и стал членом этой организации потому, что считал рабство богомерзким. Софи же была просто сострадательной женщиной чья трагическая молодость научила ее сочувствию к другим. С немного сардоническим любопытством он раздумывал о том, что каждый из них мог бы подумать про другого. Или, к примеру, что они оба думают о нем.
Он кивнул на прощание и стал ждать, пока Девис откроет дверь. —Квинн до сих пор не был готов вернуться на пароход.
Он думал раньше, что ему уже удалось справиться с чувством неудовлетворенности, со смутным стремлением
“Построй вокруг себя стену, кореш, и сиди внутри. Тогда они тебя не достанут… ”
Одиннадцать лет назад это был хороший совет. Он помог ему выжить. Ему тогда помогли выжить эти слова Терренса О’Коннела, ирландского повстанца, делившего с ним камеру на транспорте, который вез их в Австралию. Квинн построил стену, один за другим кладя тяжелые камни, и стена выдержала натиск тюремщиков. Но по каким-то причинам сейчас она начала рушиться.
Внутри было чертовски одиноко.
ГЛАВА 6
По винтовой лестнице из красного дерева Мередит неохотно спускалась к кабинету брата. Он вызвал ее, и она знала, что отказываться нельзя. Несколько недель она провела дома и уже чувствовала себя в ловушке; она была рада быстрее отправиться в новое путешествие.
С тех пор как она приехала, всюду ее преследовали неодобрительные взгляды, сопровождаемые снисходительными словами.
— Как ты думаешь, дорогая, может быть, тебе удастся что-нибудь сделать со своими волосами? — ее невестка.
— Черт возьми, сделай хоть раз в жизни что-нибудь полезное и прекрати это адское хихиканье, — ее брат.
И хотя она тщательно притворялась и вообще все шло по ее собственному плану, было что-то такое, от чего ей становилось тоскливо и больно. Что-то в ее душе, стремящееся к большему. В последнее время, с тех пор как она покинула “Лаки Леди”, это чувство стало особенно острым.
Она остановилась у двери, услышав в кабинете голоса.
— Все это немного странно, — услышала она голос своего брата, — но Гил настаивает.
— Должно быть, из-за денег, — задумчиво ответила Эвелин, ее невестка.
— Я бы согласился, если бы это был кто-нибудь другой, — сказал Роберт. — У него и своих более чем достаточно.
— Ну какая разница почему. Лишь бы она убралась отсюда со своими ужасными картинами. Она требует, чтобы мы повесили эту… эту вазу с фруктами в столовой. Да у всех расстройство желудка будет!
— Это все из-за того, что она тогда упала, — сказал Роберт. — С тех пор она уже никогда не была нормальной. Бедный Гил. Он не знает, с чем столкнется.
Да, тогда она упала. Мередит прислонилась к стене у двери, ведущей в кабинет. Тогда она упала. После этого все переменилось, но совсем не так, как думает Роберт.
Она помнит, как ей было тогда больно. Боль была мучительной: словно в голове неравномерно стучал молоток. Все болело, и как только в одном каком-нибудь месте сильная боль прекращалась, она тут же возникала в другом. Она закричала, ожидая успокоения, которое могла бы принести чья-нибудь рука или хотя бы слово, но ничего не
— Ты выставила себя на посмешище, — сказал он резким голосом.
— А Лиза?
— Она уехала.
— Куда? — это было сейчас важнее всего.
Его глаза стали еще холоднее.
— Не знаю, и мне нет до этого дела, маленькая мисс. И не вспоминай о ней больше.
Боль усилилась, и Мередит закрыла глаза, борясь с ней… и с отцом. Она найдет Лизу. Она не знает как, но найдет. Она проглотила слюну, как бы проглатывая и остальные вопросы, которые ей хотелось задать, зная, что все равно не получит на них ответа. Нечто в душе затвердело, и слезы, начавшие скапливаться в уголках глаз, замерзли. Она не доставит ему такого удовольствия. Она отвернулась от него к стене.
В течение нескольких последующих дней боль утихла, но Мередит ничего не сказала. Она не жаловалась. Ничего не спрашивала.
Через неделю она подслушала разговор отца с доктором; они думали, что она спит.
— Она очень странно ведет себя. С тех пор, как очнулась, не сказала еще ни слова.
— Возможно, это травма головы, — сказал доктор, — она могла повлиять на ее рассудок… — он понизил голос.
— Вы хотите сказать, что она может никогда не… — отец тоже понизил голос. Он не пытался скрыть своего отвращения, и оно прозвучало в его голосе. Мередит сжалась. Он всегда ценил только совершенство.
— Не знаю, — ответил доктор. — Мы многого не знаем о травмах головы. Нам придется просто подождать и посмотреть, что будет.
Мередит быстро поправилась. Отец навещал ее все реже и реже, а когда появлялся, она смотрела на него пустым взглядом. Такое изобрела она для него наказание — да и для самой себя тоже — потому что не могла не винить себя в том, что случилось.
Если бы она тогда не дала Лизе куклу!
Спустя четыре недели ее отправили в католическую школу при монастыре Святой Марии в Новом Орлеане. И никто не обнял и не поцеловал ее на прощание.
Мередит тряхнула головой, чтобы избавиться от воспоминаний, и постучала в дверь кабинета. Голоса замолчали. Она услышала, как брат прокашлялся и попросил ее войти.
Он сидел за столом, а Эвелин стояла рядом с ним.
— Ты меня звал? — осторожно спросила Мередит.
Роберт еще раз прокашлялся. Он был красивым мужчиной или был бы красивым, часто думала Мередит, если бы в его лице было побольше силы. Но в нем была какая-то слабость, неудовлетворенность, которая оттягивала книзу уголки его губ и делала глуповатыми его карие глаза. У него были такие же, как и у нее, пушистые волосы, но не золотистые, а скорее каштановые; он отпустил их почти до плеч. Усы сообщали вялому рту некоторую резкость, а еще он носил бакенбарды, которые, как он считал, придают ему лихой вид. Сейчас она сравнила его с капитаном речного парохода, который стриг волосы короче, чем требовала мода, и чисто брил лицо. Она хорошо запомнила это сильное, резко очерченное лицо. Странно, что у такого негодяя столь чистые черты. Как видно, Девро не стремился ничем маскировать свои слабости. Ему не требовались ни усы, ни бакенбарды. Высокомерие и негодяйство были его естественными чертами.