Радуга
Шрифт:
— Он же республиканец, — в голосе ее брата слышался ужас. Он обернулся к Гилу и пожал плечами. — Эти женщины… Чертовски здорово, что им нельзя голосовать.
Мередит прикусила губу, чтобы удержаться от колкого ответа.
— Я с одним согласен, — мягко сказал Гил. — Он действительно смелый. Благодаря ему мы получили Калифорнию.
— Но Калифорния — свободный штат, — с горечью ответил Роберт. — Попомните мои слова, мы еще будем воевать из-за рабства. В Канзасе и Миссури уже льется кровь. Проклятые северяне не успокоятся, пока не разрушат нашу жизнь до основания.
— Ах, война! —
— Ничего восхитительного в войне нет, — тихо сказал Гил.
— О-ля, — сказала она беззаботно, — мне кажется, война очень романтична. Я уверена, вы все будете выглядеть очень красиво и героически, — она мечтательно посмотрела на них обоих. — Разве нет, Роберт?
Роберт изучающе смотрел на своего соседа. Гил Мак-Интош редко откровенничал, и Роберт не знал, кому принадлежат его симпатии, несмотря на то, что Гил был рабовладельцем. В самом деле, его сосед был одним из крупнейших рабовладельцев в их части штата Миссисипи.
— Что если правда начнется война, Гил?
Гил аккуратно отложил салфетку.
— Рабы составляют половину моей собственности, — сказал он. — На них мой дед и отец сделали состояние. У меня нет выбора — мне приходится использовать их, иначе я обанкрочусь. Тогда их просто распродадут, и придется еще хуже, чем сейчас. Но рабство мне не нравится. Никогда не нравилось, и если бы я видел какой-нибудь выход, я бы им воспользовался. Я не стал бы бороться за сохранение рабства.
— Что за чушь вы говорите, — выпалил Роберт, а Мередит разглядывала Гила с полным недоверием. Такое заявление в штате Миссисипи граничило с подрывом устоев.
Гил пожал плечами.
— Иногда я думаю, что я еще в большем рабстве, чем они. Возможно, все мы рабы, Роберт.
Эвелин резко переменила тему, пригласив Гила на бал, который они с Робертом дадут, когда будет убран хлопок.
— Я был бы очень рад, — просто ответил он, повернулся к Мередит и добавил: — Если Мередит окажет мне честь и потанцует со мной.
Она почувствовала странный холодок внутри, словно он разглядел в ней больше, чем кто-либо другой. Она торопливо кивнула, стараясь сохранить пустой взгляд, к которому она себя приучила. Гил Мак-Интош оказался совсем не таким, каким она его представляла. Но даже он бы нахмурился, узнав, чем она занимается. С его точки зрения, как и с точки зрения Других, это было не менее позорно, чем воровать деньги.
По просьбе Роберта, она проводила Гила до дверей, все время спрашивая себя, что же он разглядел в ней такого, что вызвало его интерес. Может быть, она не очень хорошо играла свою роль. Это ее испугало.
Но она поняла, что ошиблась, потому что он всего лишь поклонился у дверей, сказал, что все было “восхитительно”, и ушел. Она увидела, как он вскочил на лошадь, и вся его неуклюжесть пропала.
Подошел Роберт и остановился рядом с ней.
— Может быть, я был неправ насчет него, — пробормотал он. — Мне бы и в голову никогда не пришло заводить такие разговоры.
— Ах, все это шик, — сказала Мередит. — Все вы, мужчины, такие. Если кто-то говорит одно, то другой обязательно должен сказать что-нибудь
Роберт странно посмотрел на нее и чертыхнулся про себя. Один Бог ведает, что станет с Бриарвудом, если его унаследует Мередит. Просто необходимо, чтобы она вышла замуж.
В эту ночь Мередит закончила работу над своей картиной, но мысли ее были по-прежнему беспокойны. Хорошо, конечно, что в целом ее работа ее устраивает, остается только подправить небо и реку на заднем плане.
Ей было двадцать четыре года, и до этого лета она никогда особо не обращала внимания на мужчин. Теперь же она не могла уснуть, не вспомнив капитана Девро, а этим вечером еще и Гил Мак-Интош возбудил в ней какие-то чувства. Это были не те гром и молния, которые вызвал в ней Девро, казалось, одним своим присутствием, но что-то более нежное, что-то приятное.
Она внимательно смотрела на полотно, на гордую фигуру в центре. Сама того не сознавая, она точно так же выпрямила спину и подняла голову.
Мередит заперла картину в сундук. Может быть, завтра она съездит к Пастору. Он всегда был для нее источником покоя. Если бы только глаза проклятого капитана не преследовали ее так настойчиво!
Рассвет был чистым и ярким. От недостатка сна Мередит чувствовала усталость. Приняв приготовленную Дафной горячую ванну, она быстро оделась в один из своих многочисленных костюмов для верховой езды. Как и во всей остальной ее одежде, красный цвет был слишком ярким, декоративные пуговицы — слишком заметными, ткань слишком тяжелой. Все было немного чересчур. Безвкусно, подумала она с каким-то извращенным удовлетворением.
Но вместо того, чтобы поехать прямо туда, куда она собиралась, взяв мешочек с красками и блокнот для набросков, она пустилась в дорогу, но вскоре обнаружила, что уклоняется в сторону от пути. Годами она избегала бывать в этой части леса, потому что она напоминает ей о Лизе и немногих счастливых днях ее детства. Мередит быстро нашла то дерево. Качелей уже не было, веревка и доска прогнили, а небольшая поляна заросла. Но она все помнила.
Мередит слышала смех. Свой собственный… И его смех. Когда она все выше и выше взлетала в небо, он смешивался с песней ветра. Она закрыла глаза, пытаясь поймать звук его голоса. Еще не циничного. Еще не насмешливого. Он был беззаботным, искренним, жизнерадостным. Как и смех Лизы, когда наступала ее очередь качаться. Лиза боялась раскачиваться так высоко, как Мередит, и Квинн Девро заботливо и нежно успокаивал ее и смешил обычно застенчивую Лизу.
Он стоял перед ее глазами, высокий, с легкой улыбкой и глазами, лучившимися от смеха. При мысли о нем, красивом, нежном, гордом, она ощутила, как всю ее окутало тепло.
Внезапный порыв холодного ветра царапнул ее щеку, возвращая в настоящее. Она взглянула на дерево еще раз. Детей не было. Лишь кусок разлохматившейся веревки свисал с дерева, раскачиваясь под порывами ветра. Иллюзия. Она видела то, что хотела видеть, а не то, что было на самом деле. Она помнила то, что хотела помнить, и ничего больше. Наверное уже тогда в нем появлялась жестокость, но ребенок не хотел ее замечать.