Ранчо
Шрифт:
– Звучит действительно фантастично. Ноя по-прежнему не понимаю, в чем твоя проблема.
Алиса вздохнула; иногда мать медленно соображает, но все равно делает это куда быстрее отца.
– Они уезжают уже на этой неделе и собираются путешествовать два месяца, прежде чем мы встретимся на Капри. Я бы уже теперь съехала с квартиры и присоединилась к ним, вот только... – Она замялась.
Мэри Стюарт все поняла: дочь больше не хочет кататься по Европе с матерью. Понять ее, конечно, можно, но Мэри Стюарт была разочарована. В ее жизни не осталось ровно ничего. Она так ждала это путешествие, надеялась, что поездка с дочерью, теперь единственным ее
– Ясно, – тихо проговорила Мэри Стюарт. – Не хочешь ехать со мной. – Тон ее был резок, даже слишком.
– Вовсе нет, мам! Я обязательно с тобой поеду, если тебе по-прежнему этого хочется. Просто я подумала... Редко предоставляется такой шанс. Но мы, конечно, сделаем так, как ты захочешь. – Алиса старалась быть подипломатичнее, но видно, что дочь сгорает от желания поехать с друзьями. Нечестно препятствовать ей в этом.
– Заманчиво!.. – великодушно произнесла мать. – Думаю, тебе надо соглашаться.
– Ты не шутишь? Нет, ты серьезно? Правда? – Казалось, она превратилась в маленькую девочку. Мэри Стюарт представила ее себе прыгающей от восторга по своей парижской квартире. – Мамочка, ты – самая лучшая! Я знала, что ты меня поймешь. Только боялась, как бы ты не подумала, что я...
Вот теперь Мэри Стюарт действительно об этом подумала – дочь выдал голос.
– Дело в молодом человеке? – Мать улыбнулась, хотя ей стало грустно.
– Может быть... Но я хочу поехать вовсе не поэтому! Честно, это же чудесное путешествие!
– А ты – чудесная девочка. Я тебя люблю. Помни, осенью с тебя должок – совместное путешествие. Съездим куда-нибудь вместе на несколько дней перед твоим возвращением в Йель. Договорились?
– Честное слово! – Мэри Стюарт знала цену этому слову: старые друзья, волнение и прочее.
Путешествие по Франции и Италии нужно ей самой, но дочери гораздо интереснее податься с компанией в Нидерланды. Мэри Стюарт без колебаний жертвовала собой ради детей.
– Когда отъезд?
– Через два дня. Ничего, я все успею.
Они еще поговорили о том, как она отправит домой вещи, о платежах. Мэри Стюарт предстояло отправить ей денег. Она посоветовала дочери купить дорожные чеки. Потом они долго обсуждали подробности путешествия, под конец мать спросила, собирается ли Алиса в Лондон.
– Вряд ли. Англия в наши планы не входит. И потом, когда я в последний раз говорила с папой, он сказал, что будет страшно занят...
Он избегал не только жену, но и дочь. Утешения в них для него мало.
Повесив трубку, Мэри Стюарт еще долго сидела у окна, глядя на мамаш с детьми на детской площадке: дети носились как угорелые, мамаши сидели на скамеечках и болтали. Она помнила, как сидела так же, как они настолько хорошо, словно эта было только вчера. Дня не проходило, чтобы она не водила детей в парк. Некоторые из подруг вернулись на работу, она же полагала: важнее оставаться дома, и считала большой удачей, что у нее есть эта возможность. С тех пор дети выросли и оставили ее одну: дочь самостоятельно колесит с дружками по Европе, сын и вовсе удалился в вечность, где она надеется в один прекрасный день с ним воссоединиться. Больше ей не на что было уповать.
«Берегите их! – хотелось прошептать мамашам внизу. – Удерживайте рядом с собой, сколько будет сил».
Все быстро кончается, и ничто не длится без конца. То же и с браком: он также может превратиться в ничто. Мэри Стюарт знала это уже несколько месяцев, но отказывалась смотреть правде в глаза. Стоило вспомнить, как он уезжал, ничего ей
Так или иначе, ее супружеству настал конец. И ничего не оставалось, кроме как привыкать к этому. На привыкание к свободе ей отведено два месяца.
Днем она вышла прогуляться. Медленно бредя по улицам, представляла, как Алиса путешествует с друзьями, как Билл трудится в Лондоне. Мэри Стюарт размышляла над тем, что знала давно, но в чем боялась себе признаться: рано или поздно она останется одна. Но теперь она понимала и то, что жизнь на этом не кончается. Ей предстояло самой во всем разобраться, а главное – наконец примириться с тем, что совершил Тодд. Таня права: нельзя все время прятаться, тем более от себя. Возможно, случившееся произошло и не по ее вине. Хватит думать об этом и казнить себя – нельзя позволить смерти сына превратиться в удавку на ее шее.
Вернувшись домой, она вдруг вспомнила о том, что давно собиралась сделать, но не хватало храбрости. Лучше бы не браться за это в одиночку, но теперь пора.
Она распахнула дверь комнаты Тодда и на какое-то время застыла. Потом раздвинула занавески и подняла жалюзи. Впустив в комнату солнечный свет, она села за его стол и принялась выдвигать ящик за ящиком. Просматривая бумаги сына, она чувствовала себя непрошеной гостьей. Здесь лежали письма, старые дневники и контрольные работы, памятные мелочи из детства, пропуск в принстонскую столовую. Затем, борясь со слезами. Мэри Стюарт вышла в кухню за коробками. Набивая их вещами Тодда, она горько и безутешно заплакала. Дав волю слезам, Мэри Стюарт почувствовала облегчение.
Она провела в комнате сына не один час. Все это время телефон молчал – Билл так и не позвонил. Он должен был приземлиться в два часа ночи и где-то в половине четвертого прибыть в гостиницу...
Комната опустела. Мэри Стюарт убрала всю одежду сына, оставив немногое, вроде его старой бойскаутской формы, любимой кожаной куртки, свитера, который сама связала. Остальное решила раздать, а бумаги С книгами переправить в подвал. Все его школьные и спортивные призы она разместила на одной полке, надеясь со временем найти для них место. Забрав из комнаты фотографии, она разнесла их по всей квартире, будто специально оставленные Тоддом в память о себе. У себя в комнате она поставила самую лучшую семейную фотографию, еще одну отнесла в спальню Алисы.
Мэри Стюарт закончила только к двум ночи, затем ушла в свою белую кухню и застыла там, глядя в темноту за окном, чувствуя сына рядом, видя его лицо, глаза, отчетливо слыша его голос. Иногда ей начинало казаться, что она его забывает, но она знала, что этого никогда не случится. Тодд был для нее несравненно большим, чем оставшиеся вещи. То, что не имело значения, ушло, но самое главное осталось с ней.
Она вернулась в комнату сына, сняла с кровати темно-зеленое покрывало и убрала в шкаф с мыслью сдать в чистку, потом подумала о том, что надо бы сменить шторы, – раньше не замечала, как они выгорели. Находиться здесь ей было невыносимо: комната теперь выглядела пустой и тоскливой, хотя и заставлена коробками. Можно подумать, что сын куда-то переезжает. На самом деле он уже съехал... С уборкой его вещей она опоздала на целый год.