Ранчо
Шрифт:
– Вас что-то во мне не устраивает? – спросила она наконец, окончательно выйдя из себя. Поездка уже не доставляла ей удовольствия, а сам ковбой не нравился с самого начала.
– Нет, мэм, нисколько, – ответил он невозмутимо. Она боялась, что сопровождающий снова надолго умолкнет, и была готова пнуть его носком сапога. Ей еще не приходилось встречать настолько неразговорчивых людей, и это сильно действовало ей на нервы. Она привыкла, что к ней обращаются, на нее смотрят. Реакция Гордона – для нее неприятный сюрприз. Впрочем, у него наготове оказался еще один,
– А вы хорошая наездница!
Таня не сразу поверила своим ушам. Неужели ковбой к ней обратился? Он исподтишка взглянул на нее и поспешно отвел взгляд. Можно подумать, она источает какое-то ослепительное сияние, что, видимо, и являлось причиной его неразговорчивости. Но где уж ей догадаться!
– Спасибо. Вообще-то я не люблю лошадей. – А также людей, которые с ней не разговаривают, а главное – его самого.
– Я читал вашу анкету, мэм. Почему не любите? Приходилось падать?
Она заподозрила, что такой длинной тирады он не произносил уже с год. Что ж, когда-то надо начинать тренироваться. Ей попался любитель тишины. Или Хартли прав и бедняга просто робеет, побаиваясь городских? Раз так, ему надо бы податься в сапожники, а не сопровождать гостей пансионата-ранчо.
– Нет, Бог миловал. Просто лошади, по-моему, глупы. В детстве я много ездила, но не любила это занятие.
– А я вырос в седле, – пробубнил он. – Только и делал, что ловил арканом бычков. Мой отец работал на ранчо, я ему помогал.
Он умолчал, что отец погиб, когда ему было всего десять лет, и ему пришлось содержать четырех сестер, пока все они не повыходили замуж. У него осталась мать, а еще есть сын в Монтане, которого Гордон время от времени навещает. Что бы о нем ни думала Таня, Гордон Уошбоу – человек славный и далеко не глупый.
– Люди, приезжающие сюда, по большей части утверждают, что умеют ездить верхом, и сами в это верят. На самом деле они просто опасны. Ничего не соображают! Уже к исходу первого дня валятся с седла. Вы – другое дело, мэм. – Она заслуживала и более восторженной похвалы. Он робко взглянул на нее. – Никогда еще не сопровождал таких знаменитостей, оттого и теряюсь.
Его откровенность произвела на нее впечатление. Она вспомнила, как за обедом жаловалась на него подругам, и пристыдила себя.
– Чего же тут теряться?
Ей стало забавно. Редко приходится смотреть на себя чужими глазами. Таня до сих пор не понимала, чем приводит людей в восхищение, и тем более не могла взять в толк, что кто-то испытывает в ее присутствии страх.
– Вдруг ляпну не то? А вы рассердитесь.
Она рассмеялась. Они выехали на опушку. Солнце озаряло вершины, вдали трусил койот.
– Я действительно на вас рассердилась, но совсем по другой причине: ведь вы отказывались со мной разговаривать!
Он опасливо покосился на нее, еще не зная, как вести себя в ее присутствии: быть настороже или наслаждаться ее обществом. Искренняя ли она, можно ли ей доверять?
– Я уже решила,
– За что мне вас ненавидеть? Все ранчо спит и видит, как бы с вами познакомиться. Все накупили ваши компакты и мечтают об автографах, один даже раздобыл видеозапись с вашим участием. Нас предупредили, чтобы мы к вам не приставали, не задавали вопросов, вообще не досаждали. Вот я и решил; что лучше вообще к вам не обращаться. Не люблю надоедать. Другие выставляют себя болванами. Я просил, чтобы к вам приставили вместо меня кого-нибудь еще. Какой из меня собеседник?
Ее тронула его открытость, и она уже забыла свое прежнее мнение о нем и испытывала к нему симпатию. К тому же для ковбоя он поразительно чист и изъясняется понятно и учтиво.
– Простите, если я вас обидел.
Она уже приготовилась ответить, что нисколько не обижена, но запнулась: в действительности он ее задел, в том-то и загвоздка. Ее покоробило, что он не соизволит с ней разговаривать. Для Тани Томас это что-то новенькое.
– Я решил, что вы лучше отдохнете, если буду держать рот на замке.
– Нет, лучше время от времени издавайте какие-нибудь звуки, я должна знать, что вы еще дышите. – Она криво усмехнулась, он громко засмеялся.
– Вы такая известная, что вас того и гляди доконают приставаниями. Прямо с ума все посходили перед вашим приезд дом. Представляю, каково вам!
Гордон взял ее за живое.
Она грустно кивнула:
– Да уж...
Оказалось, нетрудно быть откровенной с простым ковбоем в окружении грандиозных горных вершин, среди диких цветов. Это походило на поиск истины, на тропинку к вечному блаженству. В этих местах есть нечто такое, что трогает ее сердце. Сперва она решила податься сюда, чтобы доставить удовольствие детям Тони, потом вышло так, что порадовала подруг, а главное – обрела то, чего ее душа лишилась давным-давно, – мир в душе.
– Все меня хватают, все от меня чего-то требуют, что-то у меня отбирают. Они чего-то лишают меня, сами того не зная. Это что-то – моя душа. Иногда мне кажется, что это в конце концов меня убьет.
Кошмар убийства Джона Леннона поклонником-фанатиком терзал всех знаменитых людей, за которыми следовали, как за Таней, обезумевшие толпы. Но этим кошмары не исчерпывались: были и другие не менее страшные, хотя менее конкретные, чем дуло пистолета, изрыгающее смертельный заряд.
– Я вырвалась сюда из сумасшедшей жизни, – задумчиво заключила она. – Сначала все было терпимо, но потом... Вряд ли теперь что-то изменится.
– А вы купите здесь домик, – предложил он, глядя на горы. – Сюда приезжает много таких людей, как вы. Они бегут сюда, прячутся, приходят в себя. Сюда, в Монтану, в Колорадо – цель одна. Или обратно в Техас.
Он улыбнулся, она покачала головой.
– Из этого я уже выросла, – призналась Таня.
Он засмеялся свежим, легким смехом. Смех так ему шел, что она не удержалась от улыбки.
– Я тоже давно вырос из Техаса. Жара, пыль, пустота... Потому и приехал сюда. Здесь мне больше нравится.