Рантье

Миловзоров Борис

– Не холодно, Аллочка?
– шептал Буряков.

– Лев, мне очень хорошо, - шептала Ерёмина в ответ.

Буряков выключил свет, огромное помещение погрузилось в полумрак, ограниченный цепочками светодиодной подсветки. За широкими окнами зимнего сада на тёмном небосводе засверкали холодные огоньки звёзд.

Буряков встал.

– Аллочка, я должен кое-что сказать.

Ерёмина беспомощно взглянула на него, от этого взгляда у Льва Михайловича сердце чуть не остановилось. Он вынул из кармана коробочку с перстнем, открыл и протянул к любимой

женщине.

– Вот, прошу принять.

– Очень красиво, - сказала Ерёмина, не притрагиваясь к кольцу.

– Прошу, надень!

– Нет, не могу.

– Аллочка, я за две недели умер и вновь родился!
– Буряков опустился на колено.
– Я без тебя жить не могу, выходи за меня замуж!

Ерёмина улыбнулась и нежно провела рукой по его щеке, он прильнул к её ладони.

– Лев, я не могу так быстро, - грустно ответила она и, взяв кольцо, принялась его рассматривать.

– Аллочка, я бы ещё недавно сам обсмеял каждого, кто сказал бы, что такое возможно, но видишь, я у твоих ног и жду приговора.

Ерёмина медленно надела кольцо на палец и вытянула его вверх, оно засверкало разноцветными искорками.

– Какая прелесть, - прошептала она и перевела взгляд на Бурякова.
– Лёва, я поломаюсь немного, ладно?

– Ладно, - улыбнулся он.
– Тогда может быть, чаю?

– С удовольствием.

Лев Михайлович вскочил и принялся наливать в чашки душистый чай из большого термоса. Ерёмина встала, подошла и поцеловала его в щёку.

– Лев, мне надо отлучиться.

– Второй этаж, за углом...

– Я помню, как раз и чай остынет, - она улыбнулась, - я скоро.

Вечер пролетел как одно мгновение. Буряков с трудом подавлял в себе почти непреодолимое желание предложить Ерёминой остаться у него, слова уже вертелись на языке и лишь колоссальные усилия воли тормозили это безумство. Искуситель внутри говорил: "Дурак, чего ты медлишь?! Она согласится!", а разум в ответ твердил: "Ты её потеряешь!". Поэтому, когда Буряков подвёл свою даму к её дому, он почувствовал облегчение. Он нежно поцеловал её руку.

– До завтра?
– он смотрел на Ерёмину, но она молчала и лишь печально улыбалась.
– Хочешь, завтра в бассейне поплаваем?

Женщина покачала головой.

– Нет, Лев, я бы с удовольствием, но я завтра улетаю.

– Куда?!

– Разве важно, куда?

– Надолго?
– поправился Буряков.

– Прилечу в пятницу.

– Так долго!

– Работа, - пожала плечами Ерёмина.
– Большой контракт требует длительных согласований и тщательной проработки на месте.

– Я понимаю, - понуро свесил голову Буряков.

– Ничего, Лев, - Ерёмина улыбнулась и поцеловала его в губы, - это всего лишь неделя. Я буду скучать.
– Женщина многозначительно подняла руку с кольцом.
– И думать.

Она засмеялась и, не дав ответить, исчезла за дверью.

Домой Буряков возвращался умиротворённым. Было ещё не очень поздно, и он неспешно размышлял,

чем бы себя занять. Прежние обычные увлечения казались ничтожными, но сидеть перед фотографией любимой женщины и тихо млеть как-то тоже не хотелось. "Пойду, - решил он, - врежу стаканчик, шары в подвале покатаю, музон включу". Буряков оглянулся на сорок четвертый дом, на втором этаже горело окно. Он вдруг представил, как его любимая женщина раздевается, готовится ко сну... "Стоп!
– скомандовал он и даже остановился.
– Я же не мальчишка, потерплю недельку, никуда Аллочка от меня не денется, моей будет!". Эта мысль успокоила, настроение улучшилось.

Он вошёл в дом и прошёл на кухню, откуда доносился шум телевизора.

– Варвара!? Ты что ж домой не ушла? Десятый час уже.

– Поговорить надо, - мрачно сказала женщина и выключила телевизор.

– Что-то случилось?
– насторожился Буряков.

– Не знаю, Лев Михайлович, - она встала, - пошли, покажу.

Они прошли в гостиную. Едва открылась дверь, как на Бурякова навалилась волна тоски и паники, ему хотелось немедленно всё бросить и бежать обратно к дому любимой, позвать её, ещё раз увидеть, услышать. Его глаза встретились с внимательным взглядом поварихи.

– Варвара, - хрипло спросил он, - что ты хотела показать?

– Вот это!
– Варвара Ильинична подошла к серванту с приоткрытой створкой. За ней стоял штоф с платочком Ерёминой, его массивная стеклянная пробка лежала рядом.

– Закрой!
– неожиданно для себя сказал Буряков.

Варвара заткнула штоф пробкой и поплотнее вдавила створку серванта на место, потом подхватила своего хозяина под локоть и повела на кухню.

– Пойдём, Лев Михайлович, молока налью.

– Не, лучше водки!

– Хорошо, водки, так водки.

На кухне она усадила его за стол, поставила перед ним рюмку водки и тарелку с маринованными огурчиками. Буряков выпил и кивнул, Варвара хмыкнула и вновь наполнила рюмку до краёв. Он выпил, крякнул и хрустнул огурчиком.

– Полегчало?

– Ага, - машинально отозвался Буряков и вдруг удивлённо посмотрел на повариху.
– Ты о чём?

– Лев Михайлович, вы так ничего и не поняли?

– В каком смысле?

– В гостиной вы ж едва сознание не потеряли, побледнели как полотно.

– Да?
– он задумался.
– Ну-ка, плесни ещё полрюмочки. Он выпил и вопросительно посмотрел на женщину.
– Садись, Варвара, говори.

– Видела я вашу рыжую сегодня.

– Не рыжую, а шатенку, - поправил Буряков и нахмурился.

– Потерпите, Лев Михайлович, вы ж знаете, не нравится мне она.

Буряков поморщился.

– Давай, Варвара, ближе к делу.

– Так вот, она сегодня вечером спустилась одна и шасть в гостиную. Я услыхала, выглядываю, а она сервант открыла, пробку со штофа сняла и из крохотного пузырёчка внутрь брызгает. Много так, щедро. Я спросить хотела, да не стала, на кухню вернулась, чуть дверью хлопнула. Слышу, она тихими шашками наверх по лестнице ускакала.