Раскрытие тайны
Шрифт:
— Ну, как, друзья? — довольно потирая руки и усаживаясь в центре, весело воскликнул Остап Васильевич.
— Сказка! — ответил маленький худощавый пеший сборщик утиля с большим кадыком и заостренным прямым носом — Ахмет Ахметович Тутезункулов.
— Неповторимо, — поддержал его лысый сосед.
— Не прочь здесь остаться на всю жизнь, до последней минуты, — заулыбался на краю стола еще один киоскер.
По своему внешнему виду, по возрасту и по характеру всё это были разные люди, но их объединяло общее благородное поприще. Понятно поэтому, что разговор среди друзей стал общим после первой же рюмки
— А кто создает сказки на земле, Ахмет Ахметович? — загадочно спросил Остап Васильевич маленького пешего сборщика с большим кадыком.
— Бабушки и дедушки, — засмеялись все.
— Они только рассказывают сказки, Ахмет Ахметович, а мы их можем в нашей жизни создать, понимаешь, можем, — все больше разгораясь, заговорил Остап Васильевич, чувствуя, что его силки уже начинают действовать.
— Вы знаете, товарищи, нашу систему, в которой работаем? — продолжал великий Крышкин и отвечал, наклонившись низко, вытянув руки на столе: — Нет, не знаете! Это, скажу вам, не система, а золотое дно! Да, дорогие мои, золотое дно. Его никогда не вычерпать даже экскаваторами. Только надо иметь голову на плечах. А теперь скажите, согласны слушать меня?
— Согласны! Согласны! — раздались дружные голоса. Все наклонились над столом, а сидевшие по краям перенесли свои стулья ближе к Остапу Васильевичу.
— Сперва несколько слов о том, что можно назвать мелочью, — продолжал он и неожиданно обратился к маленькому Ахмету Ахметовичу: — Ну, вот, Ахмет Ахметович, возьмем для начала хотя бы тебя. Мы все хорошо понимаем и высоко ценим твой труд, хотя система наша относится к нему неблагодарно. Ты, как птица, подымаешься с рассветом и солнце еще не взошло, а во дворах под окнами и балконами уже слышен твой голос: «Ста-рые ве-щи! Купим старые вещи!» Вечером ты тащишь на своих натруженных плечах туго набитый мешок. Дырявые галоши, изношенные ботинки, туфли, негодные штаны и юбки ты сдаешь на базу, а там всё бросают на весы. Твой производственный план — это килограммы и тонны. А сколько, скажи, получаешь, если выполнишь план?
— Четыреста-пятьсот рублей, — начал было сборщик.
— Знаю, знаю. А вот ты-то знаешь ли, сколько можно получать старьевщику, если у него голова на плечах и все шестеренки крутятся?
При этом вопросе все еще плотнее сгрудились и устремили взоры на своего вдохновителя. В глазах их давно уже вспыхнули огоньки, которые теперь в наступавшей темноте вечера стали разгораться кострами.
— Полторы, а то и две. Да, куда там две, больше можно, много больше, — выпалил Крышкин, усиливая сказанное жестом правой руки.
Друзья перевели дыхание, а Ахмет Ахметович полез в карман за носовым платком и, вытянув его за уголок, стал вытирать проступивший на лбу пот.
— Хотите знать, каким образом? Просто, совсем просто. Тебе, Ахмет, продают не только всякую негодную дрянь, но и поношенное. Правильно? Правильно! Ты поношенные вещи вместе с дрянью бросаешь в один мешок, и вместе всё идет на весы. А надо раскладывать это в разные мешки. Один мешок следует бросать на весы для плана, другой, — ну, другой, известное дело, — пойдет как прибавочная стоимость за инициативу и находчивость. Правильно я говорю? Конечно правильно! А на старый ботинок, Ахмет Ахметович,
Но тот почему-то задумчиво покачивал головой.
— А кто будет заплатки ставить, кто продавать?
— Что ж, вопрос вполне законный, — усмехнувшись проговорил Остап Васильевич и, показывая на себя рукой, вдруг сказал: — Продавать, товарищ Ахмет Ахметович, буду я. Понял? — Освещенные взошедшей луной, лица радостно заулыбались, а Крышкин продолжал: — Да, все остальное за мной. У меня есть на все нужные люди. Больше скажу вам, друзья. Мы организуем свою инвалидную артель, которую, только между нами говоря, можно будет назвать — «Новое старье». В этой артели и будет делаться из старого новое.
— Ну и Остап Васильевич, ну и Остап, — покачивая головой, — повторял сидевший рядом справа седой киоскер, а великий комбинатор не унимался:
— Мы должны, друзья, бросить лозунг: «Нет старых вещей!». Негодные примуса будем превращать в новые и продавать их на колхозных рынках или даже в сельских районах. Старые самовары, кастрюли, сковороды вместо того, чтобы сдавать по весу на базы, обновленные направим туда же, а оттуда будет идти своей дорожкой должное вознаграждение за усердие и труд. Согласны со мной? — как-то торжественно и величественно спросил Крышкин.
Конечно, все были согласны. Маленький Ахмет Ахметович даже подошел к великому Остапу и, взяв того за руку, умильно проговорил:
— Золотая голова, золотая, не дай бог каждому, что тогда будет.
Все дружно рассмеялись, а пеший сборщик тряпья наполнил с верхом фужер шампанским, высоко поднял его над головой и восторженно провозгласил:
— За артель «Новое старье» и ее создателя, Остапа Васильевича, дорогие друзья! — и хрустальный звон бокалов весело поддержал рождение нового предприятия в славной системе утильсырья.
Дав несколько остыть разгоряченным головам, Остап Васильевич решил удивить и поразить их еще одним открытием.
— А теперь давай поговорим с тобой, Митрофан, — сказал он, обращаясь к сидевшему напротив тучному с одышкой конному сборщику металлолома с звучной фамилией Барабан. Этот самый Барабан по природе был неподвижен, медлителен, тугодум, но при всех этих совершенствах считался лучшим мастером своего дела в системе. Обычно, еще темно, куры не открывают глаз, а низкий хриплый бас Барабана уже слышится на хозяйственном дворе:
— Стой, Машка! — или: — Ножку, Машка, эк тебя занесло!
Это Барабан уже закладывал в телегу закрепленную за ним персональную пегую, с выпяченными ребрами кобылку.
— А теперь трогай, — безразлично говорил он одну и ту же фразу каждое утро. И трогался на своей скрипучей телеге с персональной Машкой по пустырям, по городским окраинам и дворам. К вечеру же его телега всегда была доверху нагружена. На базе ему выдавали очередную приемо-сдаточную квитанцию, и он терпеливо ожидал, когда подойдет день получения премии. Бедняга, конечно, даже не подозревал, что существует много других довольно темных дорог для сдачи собранного лома, кроме той, по которой он каждый вечер едет на базу.