Расплата
Шрифт:
— Над целью, — начал он и запнулся, беря фразу с разбега, — над целью, как мне показалось, обрезал мотор.
— Максимович! — не глядя на летчика, крикнул Климов. — Немедленно садитесь в кабину и опробуйте движок.
Через считанные минуты взревел мотор самолета, огласив ровным устойчивым басом окрестности аэродрома. Мотор работал на одной бесперебойной ноте. Лишь бас его то усиливался, то стихал. По знаку командира полка Максимович выключил двигатель и покинул кабину «ильюшина».
— Мотор в порядке, товарищ полковник, — мрачно доложил Максимович и, повинуясь резкому нетерпеливому жесту, отошел в сторону.
— Так… —
— И она именуется трусостью! — запальчиво выкрикнул Якушев.
Климов метнул в его сторону свирепый взгляд:
— А ты замолчи, говорун! Я спрашиваю тебя, что ли! Идем на КП, майор, там беседовать будем. А тебя, Якушев, я потом вызову.
И они зашагали по зазеленевшей апрельской земле вдоль самолетных стоянок. Низко опустив голову, Вано понуро молчал, а Климов до боли кусал тонкие, бескровные губы. Он о чем-то упорно думал и неожиданно остановился как вкопанный.
— Нет, — сказал он решительно. — Не поведу я тебя на КП, Вано. Слишком много чужих глаз будут там тебя разглядывать. А я не хочу, не хочу, понимаешь! Все-таки мы сюда с тобой от самого Сталинграда дошли. И здесь, на пороге Берлина… — Он горько развел руками. — Как же так, Вано Бакрадзе? Как все это получилось? Лучший комэск в полку, Герой Советского Союза, больше ста вылетов за плечами… Ты же под Сталинградом и на Орловско-Курской дуге какие чудеса вытворял, как тигр дрался!.. В сорок первом под Москвой отличился. Не могу я тебя карать, рука не поднимается. Что же случилось, Вано? Жить захотелось, что ли? Жить во что бы то ни стало?
Низко опущенный, с утра невыбритый подбородок Вано уткнулся в воротник комбинезона, видимо, оттого, что грузин не хотел, чтобы кто-нибудь видел в эту минуту его глаза, их утраченный блеск, побелевшие, скорбно стиснутые губы.
— Жить, — не поднимая головы, выдавил с трудом Бакрадзе. — Вы поймите меня правильно, командир, я ничего не скрываю.
— Можешь на «ты», — перебил его Климов, — мы одни сейчас, только аэродромный ветер нас слышит, он далеко не разнесет.
И вдруг Бакрадзе, горько заплакал, но тотчас же, устыдившись, рукавом комбинезона вытер лицо. Но и в эту самую тяжелую в жизни для него минуту он сумел быстро взять себя в руки.
— Понимаешь, Саша, сколько стволов вели по нашим «горбатым» огонь. От трасс одних «эрликонов» можно было ослепнуть, да еще два этих проклятых реактивных истребителя побежали по полосе взлетать, нас перехватывать.
— И ты решил уйти от опасной цели?
— Спастись, командир, так будет точнее. Он ко мне долго подкрадывался, этот страх, и в конце концов победил мой рассудок.
Климов ковырнул носком хромового сапога зеленую травку, проросшую между двумя бетонными плитами рулежной дорожки. Над их головами непрерывно гудело небо. Пролетали на запад самолеты — лишь советские краснозвездные «яки», «пешки», «лавочкины», «илы» из других полков.
— Угадываю, — задумчиво проговорил Климов. — Идут последние дни войны. Победа уже обозначилась, и не пунктирчиком, а жирной итоговой чертой, прочерченной для врагов тушью черного цвета. Мы тоже подведем итоги этих четырех лет, Вано, но чертой,
— Меня под трибунал, командир? — мрачно спросил Бакрадзе.
Зеленые глаза Климова холодно блеснули исподлобья.
— Да нет, зачем же, — горько откликнулся он. — Я предложил комдиву другой вариант, и он согласился. Тебе предоставляется возможность реабилитироваться. Одним словом, иди отдыхай, Вано, а завтра снова в бой. Поведешь завтра четверку на тот же самый проклятый аэродром, где двести шестьдесят вторые «мессершмитты» базируются, и только попробуй промазать… Тебя презирать буду.
Бакрадзе облегченно вздохнул. Нельзя сказать, чтобы лицо его осветилось в эту пору улыбкой. Улыбаться было нечему, большой радости он не переживал. Он лишь высоко поднял плечи, оттого что тягостный, непосильный груз свалился с них. И просветлевшие глаза его успокоенно взглянули на командира.
— А теперь уходи от меня, Вано, — договорил Климов, — и передай своему воздушному стрелку, чтобы немедленно пришел сюда, на вот это самое место.
— Ну что скажешь, правдолюбец? — хмуро спросил полковник Климов у подошедшего Вениамина. — А еще хочешь писателем стать, инженером человеческих душ, рассказики публикуешь всякие. Как же ты души своего командира понять не мог и простую истину о том, что любой боевой полет — это не прогулка в наш новочеркасский парк, где можно какие хочешь слова говорить повстречавшимся парням твоего года рождения? Иди от меня прочь и, если есть у тебя доброта и сердечность, поговори со своим командиром.
— Может, я еще прощения у него должен попросить? — буркнул Якушев.
— Нет, — сдержанно ответил Климов. — Прощения просить тебя я не заставляю. Ты по душам с ним поговори, а какие слова для этого найдешь, дело твое, лишь бы эти слова человечьими были. А теперь не маячь у меня перед глазами. У меня во! — И командир полка ребром ладони провел по большому кадыку на худой шее, показывая, как много у него забот.
Возвратившись на самолетную стоянку, Веня долго ходил рядом с Бакрадзе, не решаясь сразу к нему подступиться. Потемневшее от горя лицо комэска казалось ему замкнутым и мрачным. Это было лицо человека, который ни в мысли и ни в душу свою решил никого не впускать. Стоило лишь Якушеву подойти, как Бакрадзе немедленно отворачивался, делая вид, что не замечает подчиненного. И тогда Веня решил действовать напролом. Он приблизился к летчику, о чем-то говорившему с Максимовичем, и неуверенно вымолвил:
— Командир, разрешите обратиться?
— Ну чего тебе? — недружелюбно осведомился комэск. — Видишь, дел сколько.
Выручил все понимавший Максимович:
— Братка ты мой, я тут сейчас должен командиру схему электросистемы принести, пока схожу, ты тут и поговори, если, разумеется, командир разрешит.
И, как только удалился Максимович, Бакрадзе сам подошел к нему.
— Ну, я тебя слушаю, — сказал он не то чтоб недружелюбно, но как-то небрежно и грустно. В темных глазах грузина была тоже неразвеянная тоска, но враждебности ни в них, ни в голосе, которым эти слова были сказаны, Якушев не ощутил.