Расплата
Шрифт:
— Слушай, а я тебя совсем не таким представлял! Думал, дракон какой-нибудь, а не человек! Ты так кричишь по рации над полем боя! Как ты меня над Бобруйском матерком обложил! Никогда бы не подумал, что так виртуозно можно ругаться.
— Так ведь еще бы! — восклицал ему в ответ ровесник. — Зенитки со всех сторон лупят как оглашенные, а твоя «девятка» еле-еле телепается, когда до цели меньше минуты осталось… Но зато потом ты ударил! Вся станция от твоих бомб горела, аж ее дымом заволокло. Ты же не забыл, как бензоцистерны рвались у фашистов? Хороший фейерверк им устроил.
И, обнявшись, входили боевые побратимы в большой, просторный,
На длинной школьной доске были развешены черной тушью вычерченные схемы, на которых изображались все этапы скоротечного воздушного боя, и лучший ас, чье имя уже гремело на всех наших фронтах, гвардии майор Иван Кожедуб, негромким баском рассказывал о своей встрече с еще не виданным никем из наших пилотов фашистским реактивным истребителем.
— Мы тогда возвращались с воздушной охоты, — говорил Кожедуб. — К Франкфурту-на-Одере уже приближались, когда я его увидел. Мой ведомый дал трассу первым, но погорячился, и она прошла в стороне. Этот «Мессершмитт-262» не был похож на другие фашистские истребители. А главное, что меня больше всего поразило, — винта на нем не было. Шутка сказать — самолет и без винта. Вот тогда я и понял, что это и есть то самое «секретное оружие», о котором фашисты орали. А все дальнейшее в мгновения произошло. Испугавшись трассы ведомого, немец шарахнулся в мою сторону. Дистанция сократилась до пятидесяти метров, когда я нажал гашетку. Ну, а остальное договорила длинная пушечная очередь. На пылающие куски развалился фашистский истребитель, одним словом.
Летчики, слушавшие его, дружно засмеялись, а потом в зале забушевали аплодисменты…
На торжественном ужине генерал налил сидевшему рядом с ним асу полный стакан водки, но тот усмешливо накрыл его рукой и пробасил в наступившей, уважительной тишине:
— Не… полный не выпью.
— Да отчего же, Иван Никитович? — удивленно спросил седеющий, но еще моложавый генерал, отыскивая глазами место среди саксонских соусников и тарелок, куда бы можно было поставить бутылку. — Такой богатырь, а пасуете.
— Нет! — решительно повторил первый ас воздушной армии, приглаживая светлые вьющиеся волосы. — Не пойдет, товарищ генерал. Завтра летать, а значит, и в воздухе драться, потому что, вы это не хуже меня знаете, сейчас ни один день без воздушного боя не обходится. А я уж лучше сам фрица собью, чем он меня.
— Учитесь, товарищи воздушные бойцы, гордость нашей армии. Учитесь у нашего первого в соединении аса. Не только мужеству и мастерству, но и поведению учитесь. Но вы все-таки поддержите наше застолье, товарищ майор, дорогой Иван Никитович, в меру своего желания и своих возможностей.
— Хорошо, товарищ генерал! — рассмеялся майор. — Сто граммов я действительно одолею, тем более что это норма, установленная нашим Наркомом обороны, а для меня — что слону дробинка.
Он под аплодисменты друзей единым духом выпил половину стакана, крякнул и, не закусывая, провел по губам тыльной стороной ладони.
Уже глубокой ночью разъезжались офицеры авиационных полков. Густая как деготь темень пропитала фронтовую ночь. Раздавались голоса командиров, скликавших летчиков, с которыми они приезжали на эту встречу. Басы, баритоны и теноры звучали в предутренней темени.
— Летчики из Шпротау — сюда!
— Разведчики из тридцать пятого — в мою машину!
— Бомберы, ко мне! — кричал рослый полковник с нитями
«Виллисы», «шевроле» и «доджи», урча моторами, отъезжали от здания столовой, где не так давно в последний раз допивали перед капитуляцией горький свой шнапс фашистские асы. Кто-то подошел к Ивану Кожедубу, не сразу узнав его в редеющей мгле.
— Иван Никитович, а ты чего стоишь? Машины нет? Садись в наш «опель-адмирал», подброшу тебя по пути.
— Нет, — покачал головою ас, — не гоже так. Не поеду.
— Да почему же? Ведь тридцать километров до твоей точки всего.
— Нет, — улыбнулся майор, — не поеду.
— Да ведь развидняется, дорогу не спутаем.
— Вот потому именно и не поеду, что развидняется. Много фрицев из лесу выходит в это время.
— Ну и что же! Ведь они же с белыми тряпками вместо флагов сдаваться из леса выходят. Капитулируют.
— Нет! — отрезал дважды Герой. — Пусть хоть разодранными подштанниками машут в знак капитуляции. Все равно не поеду. Вдруг возьмет какой да и выпалит из своего поганого «шмайссера». И прощай тогда летчик Иван Кожедуб. А я еще не все счеты с геринговскими пилотами свел. Ведь я зарок себе дал шестидесятый их самолет сбить, и не где-нибудь, а над Берлином поганым. Пусть хоть на Тиргартен, хоть на рейхстаг, хоть на имперскую канцелярию падает. Езжайте домой без меня, дорогие.
— Ну как знаешь! — засмеялся полковник. — В твоих словах тоже логика. А у нас на пять ноль-ноль вылет назначен. Не могу твоему примеру последовать, сам должен первую девятку «пешек» на цель вести.
И машина, урча мотором, скрылась в полуночной мгле. Глаза Кожедуба вдруг остановились на близко от него стоявшем Бакрадзе.
— Эй, майор, подойди-ка, пожалуйста, ко мне, — дружелюбно позвал ас.
— Слушаю вас, — тихим голосом откликнулся Вано.
— А ведь я тебя знаю, черноглазенький. Ты из климовского полка, не так ли? А помнишь, как я твою «четверку» в Орловско-Курской прикрывал, когда вы под Понырями фашистскую танковую колонну штурмовали?
— Так точно, товарищ майор, помню.
— Вы тогда сразу три головные машины подорвали и пробку на шоссе создали.
— Так точно, товарищ майор.
— Да что ты заладил: «Слушаю», «Так точно». Мы же не на строевом смотре, а с офицерского ужина разъезжаемся. Что-то я вашего комдива Наконечникова не вижу. Прихворнул, что ли?
— Никак нет, с рассветом полк на Берлин поведет.
— А сам-то ты что хмурый такой? — внезапно спросил Кожедуб. — Может, в воздухе оплошность какую допустил? Так ты не гнись под бедой, если летун настоящих кровей. Умей из нее с достоинством выкарабкиваться. На то ты и штурмовик, воздушный боец. Ты хоть и на «горбатом» летаешь, но сам не горбись. Кстати, какой у тебя хвостовой номер? «Семерка»? Ладно, буду знать, если прикрывать придется над целью.
«Почему он так заговорил? — встревоженно подумал Вано. — Неужели слушок уже какой гулять пошел?»
И они расстались. Кожедуб подошел к другой группе отъезжающих, Вано вялой походкой угнетенного плохим настроением человека направился к автобусу, у которого его уже ожидали. Грустно подумал: «Как устроена жизнь! Этот крепыш сбил первый фашистский реактивный истребитель в воздухе, а ты, Бакрадзе, испугался атаковать новые вражеские машины на земле, ушел от цели… Памятники при жизни надо ставить таким героям, как Иван Кожедуб», И Бакрадзе еще раз самого себя спросил: «А ты?»