Расплата
Шрифт:
— Так и скажем, — весело заметил Мигалко, — рыбец приказал долго жить.
Потом Надежда Яковлевна вторично принесла поднос со стаканами круто заваренного чая.
— Настоящий, цейлонский, — порекомендовала она. — Грех не попить, друзья.
— Пейте, пейте, — пробормотал Башлыков, — в оккупации цейлонский чай для нас будет явно не предусмотрен фюрером Гитлером.
— А вы уже верите, что будет оккупация? — пожал плечами Якушев. — Здорово. Немцы еще не сбросили на центр нашего города ни одной бомбы, а вы уже верите.
— Потому и не сбрасывают, что целеньким взять
— А ты, Мишенька, как на этот счет думаешь? — обратился Якушев к Зубкову.
Тот неопределенно пожал плечами. Его обветренное смуглое лицо не выразило никаких чувств.
— Немцы действительно наступают крупными силами, — проговорил он и умолк.
Дронов в эту минуту отодвинул от себя стакан с недопитым чаем и решительно встал:
— Александр Сергеевич, извините, но мне пора на завод. Мы ведь теперь живем без выходных. Подбитые тридцатьчетверки, они ведь тоже нуждаются в ремонте для новых танковых атак.
— Что же, — опечалено вздохнул хозяин, — вы, как добрый волшебник, Ваня. Заскочили на наше пиршество на полчаса, осчастливили этими великолепными рыбцами и бежать. Грустно, конечно, однако делу время, а потехе час. Так, кажется, на Древней Руси говорили.
Дронов встал и, поклонившись Надежде Яковлевне и всем, кто был за столом, ушел.
— Чудесный, предельно деликатный человек, — сказал вслед ему Александр Сергеевич. — Прост и бесхитростен, как ребенок, несмотря на свою богатырскую осанку.
— Однако, — засмеялся Мигалко, обнажая под скобкой жестких, тронутых сединой усов золотые коронки, — такой, с позволения сказать, ребенок в состоянии любого матерого бирюка задушить голыми руками.
— Длинно говоришь, дорогой Иван Иванович, — прервал его Залесский, — попался бы ты мне на экзамене, неминуемо двойку схлопотал за утяжеление родной речи всевозможными «однако», «на мой взгляд» и так далее.
— А если бы ты попался ко мне на урок по начертательной геометрии, подумай, что бы с тобой было. Ведь ты же треугольника от ромба отличить не можешь, потомственный шляхтич.
У Александра Сергеевича от смеха заблестели глаза:
— Ну, полноте, дорогие гости, будем считать дуэль законченной.
Ходики пробили восемь. Вслед за последним ударом кукушка добросовестно спряталась в своем гнезде, из которого выскакивала после каждого отсчитанного часа. Зубков обеспокоенно покачал головой:
— Дорогой учитель, мне тоже пора.
— Как! — огорченно воскликнул Якушев. — И ты, Брут, торопишься Покинуть наше общество?
В темных глазах Зубкова появилась печаль.
— Лучшего общества я и представить не могу. Но что поделаешь, если война накладывает дополнительные обязанности и они сильнее меня.
— Так, — вздохнул Якушев и впервые пристально остановил цепкие глаза на бывшем ученике. Будто слетела с этих глаз пелена, мешавшая разглядеть Зубкова, и Якушев почти шепотом вымолвил: — А ты начал стареть, Мишенька… Вероятно, достается в это лихое время. Вот и морщинки глубокие, будто кто плугом под глазами их пропахал, и виски засеребрились.
— Кому же не достается, Александр Сергеевич, — вздохнул бывший ученик. —
— Ах, да, — грустно закивал Якушев. — Все шахта держит?
— О шахте теперь можно говорить лишь в прошедшем времени, — вздохнул Зубков и провел по шершавой щеке тыльной стороной ладони.
— Почему?
— А потому что мы ее вчера заминировали.
— Свою? Ту самую, с какой пришел в техникум?
— Ее, Александр Сергеевич.
Зубков замолчал так неожиданно, словно захлопнул за собой калитку и она надолго разделила его со всеми присутствующими. Уже у двери, обитой изнутри железными листами, он задержал шаг, сказал провожающему Александру Сергеевичу:
— Прощайте, дорогой учитель. Жить вам сто лет!
— Что ты, что ты, — запротестовал Якушев. — Скажешь такое, с моей-то астмой. Это вот тебе… — произнес и умолк.
А гость рассмеялся.
— Чего это ты, Мишенька?
У Зубкова, если он веселел, глаза всегда превращались в две маленькие щелочки.
— А то, что вы вот сказали и запнулись. А хотите, скажу, почему это произошло? Время сейчас такое, что и молодому, и старому рискованно произносить вслед такие слова. Кирпич, падающий с крыши, и тот убивает иной раз. А сколько сейчас свинца нацелено в каждого из нас. Вот она, в чем прежде всего выражается эта самая война. А уж голод, разруха, существование в лютые морозы без угля, это все вторично.
Где-то на другой окраине города забухали зенитки, потом их перекрыли бомбовые взрывы, и снова установилась тишина.
— Уходи, Миша, — ослабевшим голосом сказал Александр Сергеевич. — Уходи, а то я заплачу. Я бы перекрестил тебя, Миша, если бы не забыл, как это делается.
Зубков вздохнул и переступил порог. Стук захлопнувшейся двери он услыхал, когда уже стал подниматься по мостовой вверх по крутой бывшей Барочной улице. Шагая по ней, с грустью оглядывался по сторонам. Сколько раз проходил он здесь, навещая Якушева в дни дополнительных занятий. Сколько раз, борясь с астмой, втолковывал ему, не очень-то восприимчивому к математике, этот добрый старик алгебру и тригонометрию, и, если Зубков, хватаясь за виски, горестно восклицал: «Нет, я больше не могу. Беспредельно туп, очевидно», тот, усмехаясь, беспощадно говорил: «А что такое „не могу“, Мишенька? Чехов сказал, что, если зайца бить по голове, он спички зажигать может. А ведь ты же не заяц, а человек». И едва ли бы стал Зубков инженером, если бы не он, этот старик, полный противоречий. Когда речь заходила о прошлом и настоящем, их роли менялись.
— Пятилетка, заводы гиганты, рекорды, ударники. А вот при царе булка всего три копейки стоила, теплая и самая белая что ни на есть. А у нас в тридцать третьем нормы по карточкам становились все меньше и меньше. Ладно, не спорь, все равно не соглашусь, потому что твоя логика хромает на правую ногу.
— А разве я спорю, Александр Сергеевич. Кто же его из памяти выкинет, этот тридцать третий, когда даже детишки пухли с голоду. История когда-нибудь разберется, отчего он произошел. А мы — люди своего века, и глядеть нам надо только вперед, в будущее.