Распутник
Шрифт:
— Майкл, — прошептала она, и Борн посмотрел ей в глаза, испугавшись, что делает больно. Он замер. Она выгнула спину. — Не останавливайся. Не переставай двигаться. Ты был прав...
Ее глаза закрылись. Он вошел в нее одним сильным толчком, и она застонала от наслаждения. Борн испугался, что этот стон, гортанный, негромкий и прекрасный, заставит его потерять контроль над собой, но все равно не остановился.
Она мотала головой, ее руки блуждали по его плечам, спине, а потом задержались на ягодицах. Она прижимала его к себе в ритм с
— Майкл!
Он тоже был на грани.
Борн никогда раньше не придавал большого значения тому, чтобы кончить одновременно с партнершей. Подобный опыт его не интересовал. Но сейчас он внезапно понял, что не может думать ни о чем, кроме одного, — встретиться с Пенелопой там, на краю ее наслаждения, позволить ему захлестнуть их обоих.
— Подожди меня, — прошептал он ей на ухо, вонзаясь в нее все сильнее. — Не кончай без меня.
— Я не могу ждать! Не могу это остановить!
Она содрогнулась, вовлекая его в стремительный, ошеломляющий ритм, выкрикнула его имя, и он впал в забытье, сорвавшись с обрыва в пугающем, потрясающем экстазе, не сравнимом ни с чем, испытанным им раньше.
Борн рухнул на нее, дыша тяжело, прерывисто, зарылся лицом в ее шею и позволил этому необыкновенному наслаждению захлестнуть себя волной, непохожей ни на что прежнее.
Прошли долгие минуты, прежде чем Борн, испугавшись, что раздавит ее своим весом, скатился с Пенелопы, провел рукой по ее телу и притянул ее к себе, не желая отпускать.
Боже правый, это самый потрясающий секс в его жизни.
Просто сводящий с ума.
Он потряс его сильнее, чем Борн мог себе представить. А от мысли о том, что пережил он это с Пенелопой, его бросило в холодный пот.
Эта женщина. Этот брак. Эта ночь.
Это ничего не значит.
Это не может ничего значить.
Она всего лишь средство к достижению цели. Путь к отмщению. И больше тут ничего нет.
Всю жизнь Борн разрушает то ценное, что имеет. Когда Пенелопа это поймет... поймет, что он может ее только разочаровать, она поблагодарит его за то, что он не подпустил ее слишком близко. Будет благодарна ему за то, что он освободил ее, подарил ей спокойный, простой мир, в котором она получит все, что пожелает... и ей не придется тревожиться из-за него.
«Ты ее не заслуживаешь».
Слова Томми эхом пронеслись у него в голове — слова, из-за которых он отправился домой, к своей жене, чтобы узаконить свое место в ее жизни. Доказать, что она принадлежит ему. Что он может овладеть ее телом так, как не сможет никакой другой мужчина.
Но случилось так, что овладели им.
— Майкл, — шепнула она ему в шею. Его имя прозвучало из ее уст обещанием. Одной рукой она гладила его грудь. Эта чувственная ласка дрожью отозвалась в его теле, снова вспыхнуло желание, когда она прошептала тихо, сонно и соблазнительно: — Это было чудесно.
Он хотел сказать ей, чтобы она не устраивалась в его постели с удобствами.
И в его жизни тоже.
Хотел
Что их брак никогда не станет таким, о каком она мечтает.
Но она уже спала.
«Дорогой М.!
Я понимаю, что ты, вероятно, не хочешь отвечать на мои письма, но все равно буду их посылать. Год, два или десять — я не хочу, чтобы ты когда-нибудь подумал, будто я тебя забыла. Впрочем, ты ведь в это и не поверишь, правда?
На следующей неделе твой день рождения. Я бы вышила для тебя носовой платок, но ты же знаешь, что я и иголка несовместимы.
Всегда помню — П.
Нидэм-Мэнор, январь 1817 года».
Ответа нет.
На следующее утро Пенелопа спустилась к завтраку, надеясь увидеть своего мужа — мужчину, изменившего все за один чудесный день и чудесную ночь, мужчину, заставившего ее поверить, что, может быть, их брак обернется чем-то большим. Может быть, их фальшивая любовная история станет менее фальшивой и более... любовной.
Потому что наверняка не может быть ничего более восхитительного, чем то, что они пережили ночью в постели. И не имеет никакого значения то, что она проснулась, укутанная не в декадентские меха, а в свои безупречно чистые, безупречно отутюженные белые льняные простыни в спальне, которую ей отвели с самого начала.
По правде сказать, Пенелопу даже тронуло то, что он сумел перенести ее сюда, не разбудив. Сразу видно, что он добрый, заботливый, любящий муж, а их супружеству, начавшемуся как губительный фарс, назначено судьбой стать чем-то куда, куда большим.
Усаживаясь за прелестный длинный стол в красивой, роскошно обставленной столовой, она надеялась, что он скоро присоединится к ней, и гадала, любит ли он по-прежнему на завтрак сосиски, как когда-то в детстве.
Она надеялась, что он присоединится к ней, принимая блюдо с яйцом и гренками (и никаких сосисок в пределах видимости) у юного лакея, весьма экстравагантно щелкнувшего каблуками и вернувшегося на свой пост в углу комнаты.
Она надеялась, что Майкл присоединится к ней, пока тянула время за едой.
И пока мелкими глоточками пила быстро остывающий чай.
И пока просматривала газету, безупречно сложенную и помещенную слева от пустого стула в дальнем конце внезапно ставшего чересчур длинным стола.
После целого часа ожидания Пенелопа надеяться перестала.
Он не придет.
Она осталась одна.
Внезапно она начала остро ощущать присутствие лакея в углу комнаты, в чьи обязанности входило немедленно понимать, чего пожелает хозяйка, и одновременно полностью ее игнорировать, и щеки ее запылали.