Рассказы
Шрифт:
— Где мы? — спросил Узник.
— Уехали километров на десять, где-то в районе картофельного хозяйства.
Он улыбнулся.
— Сейчас затормозит на подъеме, и прыгаем! — сказал я.
Так и сделали. Подсадили, вытянули друг друга, снова больно упали о щебень.
Поняли, что находимся в лесу, и рванули к просвету. От страха показалось, что дикие звери бегут за нами, я даже вытащил отобранный у Васи пистолет, но никого не было видно, не стрелять же в пустоту.
Вырвались. Это оказалось не поле, а старое самохинское кладбище. Оно было огромное, огибать долго.
— Пять минут, — сказал он, — а то не дойду. Я не железный.
Я понимал. Естественно: человеческий фактор.
— Успеваем? — спросил Вася.
Я посмотрел на часы.
— Полчаса осталось.
Он подышал, отплевался, выпрямился.
— Готов.
Мы побежали в новой, еще более незнакомой темноте почти на ощупь, выставив головы вперед. За большой водосборочной цистерной дорожка пошла вниз, оказались у оврага.
— Вон река! — крикнул Вася, и мы, хватаясь за стебли и корни, падая, сдирая кожу на ладонях, скатились к воде. Это была уже не Прощайка, а впадающая в нее маленькая Орда. Узкая, быстрая, гораздо ближе к Пункту.
Пошли вброд. Мы так устали и промокли, что новый холод даже согрел. Ноги увязли в иле, водяные нас уже не передавали из рук в руки, а тянули вниз, не желая пускать дальше. Я устал еще больше Васи, мне было проще сдаться на милость водяным. Но он первым дошел до твердого дна, вытянул меня.
Оставалось недалеко. Но у меня свело ногу, я не мог идти. Тогда Вася взвалил меня на плечо, потащил вперед. Не знаю, откуда у него, такого щуплого, нашлись силы. Он шел, глядя то на темноту перед собой, то на мои часы.
Стая птиц закричала высоко, взяла воздух на вираже, огибая луг. И тогда мы увидели огни Пункта.
Это придало сил, мы побежали: то есть бежал Вася, а я просто старался подпрыгивать на одной ноге и, в целом, быть полегче. На часах было без пяти девять.
Подошли к запертой двери. Высокая черная стена уходила вверх. Я позвонил, но никто не откликнулся. Без трех. Позвонил еще. Вася, только что выглядевший крепко, опустился на землю. Я стал колотить.
— Открывайте!.. Открывайте, я из ФСОЗОПа!
Как будто никого не было. Но они не могли еще закрыться! Вася совсем ослаб. Оставалась минута, когда послышались шаги. Окошечко отворилось, показались молодые глаза.
— Кто?
— Открывайте, я из ФСОЗОПа, с Узником для Приведения!
— Щас, — сказали глаза, и дверца закрылась. Потом появились глаза постарше.
— Покажите удостоверение, — всмотрелся в мою корочку, прочитал каждую буковку. — Мы вас с утра ждали, а сейчас уже закрылись.
— Мы без пяти здесь были, — сказал я спокойно, — вы обязаны.
— Последнего все равно принимаем не позднее полдевятого. Это же не две секунды.
— У нас ЧП было, БОПТы в городе… Закрыть надо сегодняшним числом. Вы обязаны.
Дверь открылась. Вышел офицер.
— Давайте бумаги.
Потом
— Пошли.
Вася встал, мы обнялись. Я вскрикнул.
— Ноги? — спросил Вася.
— Да.
— Ничего, — он нежно, по-братски потрепал мне шею, — все проходит… Пройдут и ноги.
— Я щас дверь закрою, быстрее, — сказал офицер.
Вася зашел в Пункт.
— А вы-то куда на ночь глядя, — спросил меня офицер, — без машины, ночью, в поле? Оставайтесь, у нас есть комната для гостей и душ.
— Нет, я… так… Мне надо в город.
— Ну, как хотите.
Я ждал, что Вася обернется, и он обернулся. Но дверь закрылась быстро, и я не увидел его лицо.
Я стоял один, промокший, с больной ногой. Чего-то ждал, хотя уже нечего было ждать, и упрекнуть себя было не в чем. Я сделал все верно, и даже если утром в чем-то дал слабину, действовал не по закону, то в течение дня все исправил… Успел…
Я подумал, что правильно идти в сторону Прощайки и посмотреть, что там с убитыми солдатами и Сергеевым. Но это можно было сделать и завтра, а можно было и совсем не делать, просто позвонить и сообщить. Как-нибудь…
Я устал. И вдруг понял, что уже не стою у Пункта, а бреду по лугу, и Пункт совсем погасил огни, исчез за поворотом. Стая голубей зашумела надо мной, я прибавил шагу, нога разошлась. Я забеспокоился, соблюдут ли права Васи, не подвергнется ли он дискриминации. Ведь когда приговор приведут в исполнение, он уже не сможет высказать свои жалобы и пожелания. Да и вообще, любой мертвец, даже нормальный, не ИНООНЧ, — какие у него права?
Вот девушка сегодня утром в церкви или соборе. Она не может, например, ни помешать измене возлюбленного на следующий день после похорон, ни даже узнать о ней. Не может попросить, чтобы с поминок ушли пара-тройка негодяев… Все говорят, что хранят мертвых в сердце, а на самом деле хотят забыть. Ладно там — чужие, но даже те, кто их любил, не могут вспомнить глаз. На фотографии стараются не смотреть.
Теперь, когда уже все было сделано, я понял, как далеко мы забрались. Мое изнеженное городское тело заныло. Стало страшно в ночи, вдалеке от людей. Я испугался. Достал пистолет. Держа его над головой, собрав последнюю волю, еще раз перешел реку. Знакомой тропой, но теперь, к сожалению, вверх, держась за стебли и корни, стал забираться на вершину оврага. Несколько раз срывался и все же залез: было больше холодно и страшно, чем круто по подъему.
Тихое, безлюдное, если не считать мертвых, самохинское кладбище лежало на километр влево и вправо, обходить было долго. Пошел прямо на цистерну. Оттуда я дорогу не помнил, зашагал наугад. Мне показалось, что заблудился, но заметил Вышегородскую Агриппину Степановну (1899–1956) и успокоился, потому что видел ее по дороге в Пункт. Я вдруг подумал, что прошел уже, наверное, целый час и приговор привели в исполнение. Или нет? Стал опять думать про права мертвых. Огляделся. Я зашел совсем далеко за этот час. Дорога сузилась, навстречу мне вышел человек с голубем в руке. Он оказался так близко, может быть в трех метрах. Я поднял пистолет.