Рассказы
Шрифт:
Водитель водовозной машины оказался одним из соседей несчастных супругов и через несколько минут уже был вовлечен в разбирательство.
— Э! — сказал он в ответ на сообщение об аресте. — Обижаете! Я Бориса Борисовича уважал, да и алиби у меня есть. Если говорить в частности, я даже был любовником его жены… Здравствуйте, Мария Петровна! Как поживаете?.. Вот, какое же тут убийство? Помню, еще в молодости мы с ней…
— Стойте! — перебил водовоза сержант — Это не алиби! Это — смягчающее и без того недоказанную вину обстоятельство! А алиби? Оно
— Конечно, — ответил водовоз, — я вожу воду пресную, а акула, как широко известно, зверь морской, соленый, в наших водах умирает. Так что извините!
Следователь опустил руку в бассейн и попробовал воду на вкус. Действительно, она была пресной. Но тогда Кто? И Зачем?
«Откуда и Как», — повторял он вот уже вторую неделю, и это не являлось капризом ограниченного человека. «Кто» и «Зачем», вопросы действительно вторичные, его не волновали. Кто? Ну как, кто? Тот или иной. Зачем? Да мало ли! Затем или засем.
Это же не покоянедающие вопросы, а просто пункты, двери, в которые надо зайти, пока идешь по коридору. Но по какому коридору? Откуда и Как?
Проходили дни. Каждый вечер после работы, оглохнув сердцем от ласкового шепота обворованных старушек, он проходил мимо дома с бассейном и думал: «Заброска с дельтаплана исключается» или «Не проще было бы задушить где-то в подворотне? Что за вызывающий, ничего не доказывающий, никому не нужный поступок?»
Шумели деревья, и окраины птиц опадали черно-белым пейзажем в холодную реку, в дальние поля, за стройные маяки громоотводов и телевизионных антенн — туда, откуда в один из уже невыносимых дней, узнав о загадочном происшествии, пришел брат покойного Бориса Борисовича и сообщил следователю, что одним из немногих откровений в общем-то замкнутого брата было: «Ты знаешь, движущийся поверх волн плавник акулы является для меня символом смерти, зрительным образом, вызывающим чувство животного страха».
— Эта акула материализовалась из его старых грехов, — сказал брат, — и просто из нелепостей.
— Но погодите, — не понял следователь, — разве такое может быть?
Брат ответил:
— Конечно, не может. Но вот — материализовалась.
1991
Пари
Я лежу в своем рабочем кабинете ногами к камину. «Вот ведь, — думаю, — пятки греются, а на носки дует». Думаю далее: «Это я думаю, как экзистенциалист. И это пошло. Пошлее может быть только то, что я обе эти мысли запишу в отдельную тетрадочку».
Офицер поднялся со старомодного кожаного дивана, подошел к столу и записал в отдельную тетрадочку обе мысли. Стыд за собственную неисключительность и безволие охватил все его существо. Он походил по кабинету, посмотрел через окошко на тюремный двор и возвратился к столу.
«Заключаю с собой пари, — написал он, — что если еще хоть один раз подумаю о чем-нибудь, как экзистенциалист, то пущу себе пулю в лоб
Ему стало легче. Он спустился во двор. Солнце, несмотря на ранний час, успело нагреть камни.
Двое арестантов, один толстый, другой старый, стояли у стены и смотрели сквозь туман, как солдаты суетятся у пулемета. Толстый подошел к старому и спросил:
— Как дела?
— Нормально, — ответил старый, — а у тебя?
Толстый зашептал:
— Я предлагаю смягчить сердца наших палачей непринужденным разговором. Они смутятся, в них проснется что-то человеческое, и нас не расстреляют.
— Хорошо! Да, ага, вот это хорошо!
— И если нас не расстреляют, ты мне будешь должен тысячу австралийских долларов. Это же моя идея.
— То есть мы заключаем пари? Отлично, давай разговаривать.
Они стали разговаривать громко. Так громко, что их отлично слышали и солдаты, и офицер. Толстый задавал тон:
— Я слышал, что в России одна парашютистка прыгнула из самолета и у нее начались роды. А поскольку прыжок был затяжной, ребенка принял прямо в воздухе военный кинооператор, снимавший все это для телевидения.
— Да? Очень интересно!
— Но ребенок оказался негром, а трансляция была прямая. Не выдержав нервного шока, директор русского телевидения принял яд и умер. Началась война с Угандой.
— Это еще что! Я читал в газете, что погоды в этом году не будет. Это подтвердили ведущие метеорологи Уганды, но все это еще неизвестно.
Приговоренные говорили быстро, понимая, что главное — не останавливаться. От страха они вспоминали что-то главное, интересное из своей жизни, и так уж оказалось, что это были газетные и телевизионные новости. Но когда один из солдат принялся завязывать им глаза, толстый склонился к лирике:
— Я вообще страсть как люблю науку. И искусство. Еще я люблю спорт… Цирк… Марки… Филателию.
Солдат завязал глаза старому.
— Непринужденный разговор, — сказал старый, — вот все, что нужно интеллигентному человеку. Или, скажем, покой. Я всю жизнь мечтал быть французом или чехом, работать на заводе «Шкода» или «Пежо», а по субботам садиться к телевизору, ставить под правую руку ящик пива и смотреть футбол.
Солдат отошел к пулемету и выжидающе посмотрел на офицера. О чем говорили арестанты, уже не было слышно. Они стояли неподвижно и крутили головами, как бы ища друг друга. Офицер дал отмашку и, когда все было кончено, вместе с солдатами подошел ближе.
— Ну все, отдавай мне деньги! — радостно сказал своему напарнику тот, что завязывал глаза.
Офицер удивился.
— Какие деньги?
— А мы, господин офицер, поспорили, — ответил тот, что стрелял, — если эти государственные преступники, комар им в ухо, будут молчать перед справедливым возмездием, так и быть, отпустим их — выпустим через дыру в заборе.
— А если нет, то стреляем, укуси их кенгуру, а я буду должен тысячу австралийских долларов! — первый солдат достал пачку денег и протянул товарищу.