Рассказы
Шрифт:
— Вы сами-то стихи не пишете? — решил он вывести беседу к обсуждению интересов, — или там басни?
— М! — блаженно причмокнул Иван Андреич, уважительно приподнимая крышку со своим чаем, — так гораздо вкуснее.
— Чай замечательный, правда, — с опозданием сделал реверанс и Герман.
— Нет, стихов не пишу. Я обычный инженер. Хотя когда-то в молодости играл в любительском театре, мечтал быть актёром, — признался пассажир.
— Здорово, — охватил его Герман лучезарным взглядом и улыбкой, быстро соображая, что он может рассказать о театре.
Бородатый и седоватый, с двумя морщинами-складками вдоль щёк и с побелевшими, пересохшими
— Я тоже одно время увлекался. Не театром вообще, а балетом. Была у меня одна знакомая девушка, балерина. Если можно так выразиться, я был с длинноногой балериной на короткой ноге.
Уже не удивляющая пауза — и только после этого реакция пассажира на шутку:
— Очаровательный каламбур, ну вы, Иван, честное слово, — и пассажир закашлялся долгим смехом, расплёскивая из крышки чай себе на колени и на рюкзак.
— И дедушка мой был балетоман, — ставя свою крышку рядом с ручником, продолжал Герман. — Мама рассказывала, что если она брала ему билет дальше пятого ряда партера, он сильно ругался. Мол, я что, снайпер, издалека что-то в бинокль разглядывать? Ножки, ножки в балете самое главное! — и он снова настойчиво сунул тёзке баснописца флягу с коньяком.
— А у меня и шоколадка есть, — вдруг спохватился тот. — И бутерброды. Вы не проголодались, Иван?
— Нет, нет, спасибо, — почему-то отказался Герман, хотя, по правде сказать, он бы сейчас и поел.
Ладно, надо сначала тут разобраться. Можно свернуть, конечно, можно к Сашке-леснику, но… Сначала пусть выпьет.
— За балет, за искусство, — приподнял свой импровизированный стакан с добавкой Иван Андреич, и опять Герман не понял — глотнул он или не глотнул.
— А почему театр? — через минуту пустился в праздные рассуждения пассажир, и это говорило о том, что он всё-таки хмелеет. — Мне ещё в юности пришла в голову идея о том, что все люди не настоящие. То есть не те, какими кажутся. С каждым человеком, с которым я общаюсь, я разный. С отцом или с матерью — один, с другом — другой, с продавцом в ларьке — третий. С тобой, вот, например, четвёртый и так далее. То есть я каждый раз где-то у себя в голове переключаю такой маленький тумблер, сам того даже не замечая. И становлюсь другим человеком, то есть веду себя по-другому, играю какую-то роль. Настоящим я могу быть только в одиночестве, да и то с возрастом маски наслаиваются друг на друга, прирастают к лицу, и ты забываешь себя настоящего. Только никто об этом не говорит, а я это понял и…
Оратор снова закашлялся.
— Красиво говорите, Иван Андреич, — усмехнулся Герман. А сам подумал: конечно, он уже начал мне тыкать, и кажется, язык у него заплетается, но что-то тут не так, подожду.
Желаете пустых философских бесед? Что ж, он тоже умеет лить воду, извольте. Герман сам отвинтил пробочку и в третий раз протянул флягу пассажиру:
— А я вот что в последнее время думаю — это насчёт возраста. — Мне кажется, что люди вокруг меня — все, и родные, и знакомые, и посторонние — постепенно, но неуклонно глупеют. У вас не бывает такого ощущения, Иван Андреич? Вряд ли это происходит на самом деле, так значит, может, умнею я сам? Может, так выражается моё личное взросление и мудрение? Как вы
— Сколько ж вам лет, юный мой друг? — переспросил Крылов, и Герман с холодком почувствовал в его интонации не пьяное панибратство, а всего лишь насмешку.
— Тридцать два, — буркнул он, забывая, что надо ещё пока улыбаться.
— Тридцать два, тридцать два, — стал повторять пассажир, барабаня пальцами по фляге Германа. — Тридцать два.
Они миновали очередной населённый пункт молча, каждый задумавшись о своём. Довольно прилично стемнело. Ситуация не то чтобы выходила из-под контроля, но Герман никак не мог понять, в какую сторону теперь ехать и разговаривать.
— А вот послушай, что я тебе расскажу, — вдруг снова бодро включился его пассажир. — Ты уж извини, что я с тобой на ты. Я вот в своё время учился в военном училище в Ленинграде. Сам понимаешь, неважно в каком, в общем, был я курсантом. Поехал я в отпуск на родину — тоже сам понимаешь, неважно куда. Денег на билет в нормальном поезде у меня не было, или я экономил их на что-то другое, не помню. А пригородные электрички для курсантов бесплатны. Я и ездил тогда на перекладных, кажется, это называлось тогда «на собаках».
Герман кивнул. Самое удивительное было не то, что Иван Андреич перестал казаться подвыпившим интеллигентом, а то, что голос у него изменился, стал какого-то другого тембра, как будто помолодел.
— Если повезёт, электрички идут стык в стык по расписанию, можно за день доехать до дома. Но это редко удавалось. И в тот раз я завис, что-то там отменили, и я опоздал на последнюю. Пришлось ночевать на вокзале, в каком-то захолустье типа… Неважно. А надо сказать, что я был в штатском — в чёрной кожаной куртке, в джинсах и с чёрной сумкой, в которой вещички, денежки, всякое там. И вот я сел в зале ожидания, поставил сумку на колени, обхватил её, длинный ремень её обмотал несколько раз вокруг руки и — сижу дремлю.
Сам не понимая что делает, Герман остановил машину на обочине и развернулся к своему странному собеседнику, внимательно слушая.
Иван Андреич кивнул не то одобряюще, не то понимающе и продолжал:
— Вдруг просыпаюсь — кто-то меня трясёт. Стоит передо мной человек — я ни лица, ни возраста, конечно, не запомнил — неважно опять же. И спрашивает меня этот хмырь: «Слышь, парень, — говорит, ты не из наших?» «Из каких это ещё из ваших?» — спрашиваю. А он мне: «Я, — говорит, — хотел сумку твою, ну, как это, позаимствовать, а потом посмотрел на твоё спящее лицо и понял, что ты или уголовник, или военный. И решил разбудить. Так ты, — говорит, — военный?» Я обалдевший такой, говорю: да, мол, я курсант. А он мне: «Просто лицо у тебя режимное». Так и сказал, режимное. Мне это словечко навсегда запомнилось, — чему-то радуясь, Иван Андреич покрутил ручку окна и выплеснул на обочину содержимое сначала своей крышки, а потом крышки Германа.
— Э-э, — выдавил из себя наш герой, потихоньку вытаскивая своё изобретательное сознание из тупика.
— А, да, я ещё спросил тогда у этого парня: а как мол, ты собирался украсть у меня сумку, если она ко мне вон как надёжно прикручена? А он сказал только: «Не волнуйся, это уж моя забота, как бы я это сделал».
— И всё? И расстались? — машинально вытолкнул из себя Герман.
Иван Андреич кивнул.
— Так что, Ваня, или как там тебя… Как говорится, рыбак рыбака, — он плотно закрутил термос, сунул его в рюкзак и приоткрыл дверцу. — Бывай. Весело прокатились. Дальше я уж как-нибудь сам доеду.