Рассказы
Шрифт:
А у ребят этих тётка, тётка Танька — не то чтобы деревенская дурочка, а всё же слегка обиженное богом создание. Я никогда особо не вникал — с головой у неё проблемы или только с речью, но двух слов подряд эта Танька никогда произнести не может. Встретишь её где-нибудь на улице, она кричит издалека:
— Ща! Иди! Иди! — и аж покраснеет вся от натуги, хочет, чтобы её поняли. Потом: — Мать! Иди! Иди… Молоко.
Вроде того, что пусть мать идёт за молоком, пора уже. Подоила. Она, Танька, собственно и ухаживала и за коровой, и за лошадью, и за овцами и за курами. На это её интеллектуального уровня вполне хватало, и животные Таньку прекрасно понимали. Лет ей тогда, когда мы здесь появились, было
И жила бы себе эта тётка Танька в своём коровнике спокойно ещё триста лет, только взяла вдруг она да и влюбилась. Влюбилась в нашего Лёню. Первое время она, увидев его, просто на месте столбенела. Он выходит из своего серебристого «Форда» весь замшево-вельветовый, благоухающий, а Танька посреди улицы раскорячится и рот распахнёт — даже мычать не может от благоговейного изумления. Потом осмелела, стала к нам домой прибегать:
— На вот, на вот… — молоко, значит, сама притащила.
И то ли нюхом чуяла, то ли следила как-то, когда наши молодые должны нагрянуть. Только машина на повороте засеребрится, а Танька уж бежит — нарядная, умытая до блеска, так и светится своей щербатой улыбкой:
— Лёнь, Лёнь… Лёнь приш… Лёнь здеся…
Мы, конечно, посмеивались. Не обидно так, в меру. Иру подкалывали разлучницей. Ира тоже смеялась.
Танька, кстати, до сих пор никого из нашей семьи по имени не зовёт. Я у неё Лёнь-брат, мама наша Лёнь-бабка, папа — Лёнь-дед. А вот Ирину, пожалуй, она и вовсе никак не называет. Стесняется.
Года два мы вот так все смеялись, а потом начались какие-то перемены. Лёня зачем-то продал свою адвокатскую контору, но не пошёл в политику, а занялся коммерцией. Причём как-то много у него сразу было проектов — один за другим, и всё больше неудачные. То земельными участками где-то в области торговал, то какой-то пирожковый завод строил, то сеть летних кафе открывал, то вдруг автомобили из-за границы перегонять стал. Мои родители, помню, тогда удивлялись, какой, оказывается, у Лёни характер неспокойный. А мы-то думали, что, глядя на семейную жизнь дочери, можно тихо перекреститься.
Ира всю эту петрушку воспринимала с молчанием сфинкса. В смысле, нам перемены в деятельности мужа никак не комментировала. Что там она ему самому говорила — нам сие неведомо. Могу только сказать, что сестра моя человек вспыльчивый, но потрясающе добрый. Может, конечно, и было чего, может, когда-то не поддержала она его где-то в чём-то. А вот только однажды он мне разоткровенничался после какого-то праздника, то есть, выпив немножко был. И сказал мне тогда Лёня:
— Эх, вот если бы не женился, подался бы я жить в лес или на озеро. Питался бы чем придётся — охотой, рыбалкой, грибами. Красота.
Бывает. Устаёт человек от цивилизации. Особенно если деятельность бурная. Я — ничего, хотя, конечно, как брата, слегка зацепило: «если бы не женился».
И так несколько лет. Мечется наш Лёня, из крайности в крайность бросается: то похоронная контора, то наоборот, организация праздников. И то ли не везёт ему, то ли обманывают его все и обворовывают, а только чувствуем мы — дело худо. С каждым разом всё мельче и мельче дело, всё опаснее и опаснее авантюра. Стала тут и Ирка проговариваться, что они уже и в долги влезли, вот и «Форд» сначала на «Волгу» подержанную сменили, а потом и вовсе без автомобиля оказались. Стали на папиных «Жигулях» в деревню приезжать. Ирка сынишку Ваню трёхлетнего в сад отправила, сама в школу работать вернулась.
И кто его теперь разберёт, что там раньше было: курица или яйцо. Неудачи профессиональные или наследственная алкогольная зависимость — в общем, порочный круг. И вот стал нетрезвый Лёня всё чаще к нам домой заглядывать, денег одалживать,
И вот как-то зимой отправился я зачем-то на дачу. Сюда, в деревню, в смысле. Что-то забрать нужно было из вещей, не помню. Захожу в дом — мама дорогая! Нет, я тогда, конечно, покрепче выразился. Дома вонь, грязь, пивные банки пустые прямо вдоль стены набросаны. Сидит наш ухоженный красавец перед телевизором и в одно лицо какую-то дрянь пьёт. В тулупище рваном, в папиных тренировочных штанах времён сватовства, наверное, к маме, в резиновых сапогах, лицо опухшее до неузнаваемости, а с волос свалявшихся чуть ли, извините, вши не валятся.
Я:
— Лёнька, чёрт, что ты тут делаешь в таком виде?
А он мне:
— А я, — говорит, — тут живу.
Панику я, конечно, свою разом пресек, стал спокойнее расспрашивать, что случилось. Может, с Иркой поругались? Может, ты болен? Может, денежные проблемы? Так мы поможем, свои ведь люди. А он только отшучивается, да всё подливает себе. И мне — туда же, мне предлагает с ним выпить.
— Мне, — объясняет, — так жить больше нравится. Никто никому ничего не должен, просто, в гармонии с природой.
Я уж и злился, и ругался:
— Как это не должен? А сын у тебя растёт? А жена одна там…
А он мне:
— На сына я ей денег оставил достаточно. И потом ещё посылать буду. Только не трогайте вы меня. Не тащите никуда лечиться — я здоров, нечего мне. Оставьте в покое до лета. Я сейчас тут у вас поживу, а летом уйду куда-нибудь: палаточку в лесу поставлю и буду жить, никого не трогать.
Для меня это настоящим шоком было. Родителям, конечно, пришлось рассказать, кое-как смягчая. Они, понятное дело, в горе все. Ездили его тыщу раз уговаривать, никак не могли в покое оставить. Ирку, конечно, пытали на предмет того, что случилось. А она говорит: ничего не случилось, просто Лёня неожиданно с ума сошёл.
Потом Лёня пропал. Говорили, что видели его то там, то здесь: кому-то дрова возил он из леса, кому-то дом строить помогал, кирпичи клал. И всё это вроде как за бутылку и за ночёвку. Денег от него Ира уже больше не видела.
И вот недавно, уже этим летом, пошла мама за молоком к Кузнецовым. А дура Танька бежит к ней навстречу, счастливая, гордая:
— Лёнь! Лёнь у меня… У меня ноча…
Ночует, то бишь. Вон куда прибило бедолагу.
Племянников, кстати, Танька обоих похоронила — ей хоть бы хны. Славка так после Чечни человеком и не стал. Погеройствовал, погеройствовал перед девицами, а потом взялся усиленно пропивать пособие своё от государства. Работать наотрез отказался, так ветераном Чеченской войны и замёрз спьяну неподалёку от дома. А брат его, Мишка, наоборот, от жары помер. Тридцать пять градусов было в тени, а он зарплату получил — да к бабке Вальке. Уж не знаю, какой крепости её самогонка, но видно, в сумме-то градус получился чересчур серьёзный для молодого парня. Через три дня в овраге за деревней его отыскали.
Правда, надо отдать должное Таньке — за мальчиками она ходила так же безупречно и безропотно, как за скотиной. Как вечер — ну рыскать по деревне, племянников из-под чужих заборов забирать и домой волочить. И звала их, как скотину кличут:
— Минь, Минь, Минь… Где-е?
И всё-таки не уберегла.
Зато теперь ей вон как «подвезло». Она любовь свою единственную, можно сказать, обрела. Теперь Лёнечку ненаглядного под заборами подбирает. Сподобилась.
Мечты сбываются. Интересно, это Валька случайно так выразилась или помнит старая гадина наш с Ирой десятилетней давности разговор?