Рассказы
Шрифт:
Но что же я все-таки буду делать на Страшном суде, если вдруг Лермонтов (известный задира), спросит меня, волновалась ли грудь песка с апельсином, когда она заметила мой взгляд, обращенный к ней? Или: «А высока ли была грудь той, другой, исполненной чувства достоинства, в бриджах, которая — орех с песком?» И что я отвечу? Но не возвращаться же мне из-за этого в парикмахерскую, ведь все видели, как я посмотрел на часы, развел руками, то есть — спешил. И не забыл я там ни кошелек, ни связку ключей от дома, машины и почтового ящика.
Конечно, у меня есть оправдание: пока женщины сидели в креслах, на них были наброшены эти черные парикмахерские накидки, которые застегиваются при помощи «липучки» на шее, но ведь Лермонтов спросит: «А где ты был, когда первую, ту, что
Поэтому я честно скажу на Страшном суде, как и полагается там отвечать на вопросы: «Не взволновалась грудь песка с апельсином от взора моего, и грудь ореха с песком, думаю, не была высока», — так отвечу я там, на той неведомой мне высоте.
НЕСОГЛАСИЕ
Мой друг изрядно прогорел в последнем деле, которое примерно два с лишним года назад затеял. Поэтому, когда я увидел, что он сам что-то делает на крыше дома, то решил, что он экономит на рабочих. Впрочем, любой мужчина может быстро освоить какое-нибудь строительное или садовое занятие, если ему толково объяснить, как оно делается. Мой друг махнул мне сверху рукой, и я поднялся к нему по двум лестницам, сначала — на балкон, потом — на крышу. Он выкладывал кровлю.
Я перешагнул через несколько стропил там, где они низкие, у края крыши, в недоумении потирая затылок, и потому не сразу заметил, что в стропилах нарезаны пазы по толщине оконного стекла, в которые мой друг как раз и вставляет стеклянные пластины, похожие на прозрачные петушиные гребни, сначала смазав один край клеем. Он берет или те пластины, что уже лежат под рукой, или когда они заканчиваются, либо когда ему взбредет в голову, — просто отламывает новые куски от рулона. В жизни не видел, чтобы стекло продавалось в рулонах. Одну пластину я попросил его передать мне. Я осторожно взял ее двумя пальцами левой руки за один конец и двумя пальцами правой — за другой, рассмотрел довольно внимательно. Разломы были не прямые и с острыми кромками. Я глянул на руки своего друга — на них ни царапинки, он обращался со стеклом так уверенно и спокойно, как если бы его жена, готовя гренки, резала зачерствевшую булку, вымачивала в яйце с молоком и клала на сковородку. А он еще и не резал каким-нибудь инструментом, а так прямо ломал руками. Я посмотрел и на свои руки — и они, вроде, были целы.
— Я понимаю, — сказал я, — такая крыша хорошо продувается, и из-за того, что одна пластина проходит через три паза, может быть, будет стоять прочно, даже когда клей рассохнется, но, по-моему, эта крыша не держит дождя.
В ответ мой друг только кивнул головой в сторону. Я осмотрелся — все дома вокруг были такой же высоты, и все были крыты стеклом. Это было красиво. При взгляде с расстояния становилось понятно, что в нарезке пазов есть система — по крышам будто шла стеклянная волна. «Пазы не ты нарезал»? — спросил я и получил кивок в подтверждение. Неровные края стекла создавали впечатление как от морского тумана.
Что ж! Красиво и как у всех — это аргумент. Даже два. И оба, что ни скажите, сильные. Но вот я не верю, что в этом квартале больше никогда не будет дождей, пусть хоть все станут твердить мне, что так оно и есть. Как это может быть, чтобы во всем городе лил дождь, а этом квартале — нет?
Когда-то, не так уж и давно, у меня была молодая жена. Когда я вернулся из плавания, я застал в доме ее младшего брата, а моя мебель была разобрана и перенесена на чердак, и во всех комнатах (я люблю простор) стояли теннисные столы и незнакомые мне люди играли в пинг-понг на деньги. Жена обращалась со мной осторожно, не возражала мне ни тогда, когда в моем голосе зазвучала угроза, как в скрипе натянутых корабельных канатов, ни когда я прогнал из дома ее брата, ни даже, когда порубил топором теннисные
Я обвел взглядом квартал. Он был прямоугольным, как все кварталы в нашем городе. А вы видели когда-нибудь прямоугольные дырки в облаках, да которые еще бы стояли на одном месте во время дождя? То-то же, что — нет. И я не видел, ни в нашем городе, ни в открытом океане. Поэтому я еще немного повертел стеклянную пластину в руках, затем вернул ее другу и потом уже просто сидел на еще свободной части стропил, продолжал следить за его работой, но воздерживался от помощи. Я знаю — мой друг за это на меня не обидится. Именно так, неучастием, я всегда выражаю свое несогласие с ним. Кто знает, посчитался бы он с моим мнением тогда, два года назад, — может и не прогорел бы в том деле.
ЧУДНЫЙ КРАЙ
Все в наших краях ядовито. Вернее, все то, что дико, свободно растет. Не станем мы лист подорожника класть на случайную мелкую ранку, в жуткий нарыв обратится тут же она. С дикой яблони плод не сорвем, опасаясь корчей смертельных. Сирени цветущей запах вдохнув, резвый на землю падет жеребенок и околеет мгновенно.
Смущены? И напрасно! Часто ль вы падали сами на землю, рвали и ели невинную в вашей земле зеленую колкую травку, что щиплют лениво коровы? Бьюсь об заклад, что ни разу в голову вам не пришло завтрак устроить из трав, что растут под ногами. Так же и мы — диких плодов не едим, запах цветов полевых не вдыхаем. Наши далекие предки в позабытые уж времена вывели злаки, пригодные в пищу: съедобную, сытную рожь, золотую пшеницу, ее мы назвали «культурной». Возле наших домов, за плетнями, чудные зреют яблоки, вишни и белые груши. Есть во дворе и кофейного цвета розы у нас, не источают они никаких ароматов. Но они-то и пища тучных наших коров, а уж запах и вкус молока напоминает и розу, и кофе. Заборы вкруг наших домов — символ и знак, они отклоняют отраву, довольство надежно храня.
Хуже, когда омрачаются ясные дни тучами наших раздоров. Сколько бессонных ночей помню я, проведенных в охране колодцев, в бденье полночном, в тревоге, чтобы обиженный мною сосед в воду не бросил дикого лука стрелу, от которого с рвотой кровавой тело мое быстро извергнет и жизнь.
Также не жнем никогда мы окраины наших полей, слишком легко подменить там пшеницу культурную дикой. Путнику мы оставляем края нашей нивы. Ведь изначально риском наполнено странника существованье. Опасностью больше одной или меньше. Много ль значит она для него, его ненадежная жизнь?
Выше всего почитаем мы силу янтарного нашего меда, плода золотистых, привольно летающих пчел. К ним уваженье не знает предела. И осторожность, конечно. Встреча с пчелой непредсказуема может быть и чрезвычайно опасна, как с дуэлянтом заядлым бесстрашным, что острой рапирой своей многих отправил уж в ад или в рай, смотря по заслугам.
Но нет и не будет народа на свете счастливей, вольнее, чем наш. Молоды мы, озорны и беспечны. Кометою яркой в празднествах буйных проводим мы дни наших жизней недлинных. Если ж хандра, иль болезнь, или старость, или напасть другая коснется коростой своей лучезарного существованья, мажем на хлеб мы сладчайший наш мед, вкушаем и умираем во сне.