Рассказы
Шрифт:
Чудный, божественный край! Благословенная жизнь!
ЛИТЕРАТУРНЫЕ СПОРЫ
Когда в маленьком городке начинается экономический бум, все словно сходят с ума. Так случилось в городе N. с населением не то сорок, не то тридцать тысяч душ. Глупая молодежь катала гигантские бобины медных и оптоволоконных кабелей, пожилой алкоголик, бормоча проклятья, дрожащими руками припаивал жилу за жилой к миниатюрным совочкам большого круглого разъема. Даже на станциях городского метрополитена через всю платформу тянулись провода, вдоль которых бегали ошпаренные возможностью заработать женщины. Ожил рынок недвижимости. Г. купила, наконец, трехкомнатную квартиру. Не было ничего неестественного в том, что покупке радовалась не только она, но и миловидный
Охваченный золотой лихорадкой населенный пункт — прекрасный фон для дискуссии на отвлеченные темы. И нет ничего странного, если прелюдией к литературному спору послужит какое-нибудь высказывание о музыке, ведь и во всяком рассказе или повести сначала задается тон, а уж потом читающего приглашают к путешествию по закоулкам событий, эмоций и мыслей.
— Меня как-то в юности поразило, насколько разительно отличны между собой «Yesterday» в исполнениях Пола Маккартни и Тома Джонса, — сказал Э., — я не много понимаю в музыке, но у Маккартни были иней, волшебство, рябина на коньяке, то есть чистая красота, и поэтому я называю его исполнение кошачьим, а Том Джонс пел с большим чувством, его пение было как мясного цвета бархат в театре, и его стиль я назвал — собачьим. Предпочитаю я, конечно, оригинальное исполнение, то есть — кошачье.
«Сноб», — не впервые подумал И. (все имена в этой истории вымышлены) о своем собеседнике, а вслух сказал:
— Ну, значит, ты — кошки, а я — собаки.
— Это, должно быть, верно, — согласился Э.
— Любопытно, куда отнесла бы себя Г. в рамках данной классификации, — сказал И., — что-то она запаздывает. А я тоже, знаешь ли, размышляю в некотором смысле о «Yesterday», то есть о делах давно минувших дней, в частности, об опасном политическом вакууме, образовавшемся на месте развалившейся Австрийской империи. Я даже мечтаю о некоем новом союзе малых стран, который гарантировал бы их будущность и влияние в мире. Ведь что греха таить: НАТО, Европейский союз, — там тон задают большие акулы. Я даже подобрал название, в котором присутствует одновременно и дань традиции, и взгляд в будущее: «Венский союз». Я обратился бы к малым странам Европы с такими словами: «Хотите, чтобы судьбы ваши были в собственных ваших руках? Чтобы будущее ваше зависело только от вас самих?»
Э. быстрым кивком воздал должное мыслям и воодушевлению собеседника, немного помолчал, а потом сказал:
— А я, знаешь ли, перечитывал вчера несравненного Флобера, потом задумался, потом задремал в очень нелепой позе — на боку, на локте, подперев кулаком лоб, напротив горящей настольной лампы. Но когда засыпал, мне приснилось, будто я ем бутерброд с колбасой и запиваю его чаем. Хлеб был черным и квадратным, на нем был тонкий слой масла, а колбаса была вроде бы «Докторская», знаешь, бледная такая, нарезанная кругами. Один круг лежал в моем сне на хлебе с маслом, четырьмя сегментами свешиваясь по четырем краям хлебного ломтя.
— Не может быть, — возразил И., — в «Докторской» полно крахмала, ее всегда нарезают толсто, это невозможно, чтобы края ее свешивались на бутерброде. Если пытаться тонко нарезать, то раскромсаешь и только.
— Но ведь это же — сон.
— Ну, если сон… А я, признаться, в таком случае не могу утерпеть. Если бы я вот, как ты, заснул и увидел такой сон, то непременно тут же проснулся и приготовил себе самый настоящий бутерброд. С фруктовым чаем.
— О, я теперь вспоминаю, — встрепенулся Э., — в моем сне чай был самый простой, обыкновенный, цвета корицы, в толстом граненом стакане, — глаза Э. заблестели, — хотя у меня нет теперь таких стаканов. И вот еще — когда я допивал чай, то увидел на дне горку нерастворившегося тоже коричневого сахара,
— Хотя граненый стакан вроде бы неудобен тем, что у него нет ручки, — заметил И., — но не всякий знает, что именно в этом заключается его преимущество перед чашкой. Ведь когда нальешь в него кипяток, то поначалу удержать его в руках невозможно. И это спасает тебя от нелепого и вредного для здоровья обычая пить обжигающий чай.
— Верно! Я помню — горячий чай пили из очень тонких стаканов с серебристыми подстаканниками! Чем тяжелее был подстаканник, тем легче было представить, что он сделан из чистого серебра и тем выше было удовольствие от чаепития! Держишь вот так стакан за ручку в форме уха с мочкой, а большим пальцем придерживаешь чайную ложечку, которую нарочно оставляешь в стакане! Ведь чем больше деталей (стакан, подстаканник, ручка-ухо, ложечка), то есть чем богаче украшена разными мелочами пусть даже такая заурядная процедура как чаепитие, тем ярче ее образ! Ах! Как одно милое воспоминание рождает вереницу новых, и тоже трогательных! Стоило этому подстаканнику всплыть в памяти, и вот вспомнилось мне, как в детстве я готовил уроки, пил чай и смотрел в окно, и в одно и то же время каждый день проезжал мимо со службы наш родственник на велосипеде с мотором. Он ехал в костюме — брюки, пиджак — только без галстука, кажется. И левая брючина была прихвачена бельевой прищепкой с тем, чтобы не быть затянутой большой шестерней под велосипедную цепь.
— Зачем же большая шестерня, — решил уточнить И., — если есть мотор? Большую шестерню жестко соединяют с педалями, чтобы получилось выгодное передаточное отношение при передаче вращательного движения на малую шестерню, соединенную с задним колесом.
— А это был комбинированный велосипед. На нем можно было ездить и просто так, а кроме того, двигатель запускался, используя инерцию движения, когда велосипед уже разгоняли мускульной силой ног.
— Похоже на автомобиль с гибридным двигателем.
— Что-то в этом роде.
— И у меня, — вспомнил И., — был родственник, старый холостяк, который ездил на велосипеде, правда, без мотора. Иногда он становился неспокоен, подозрителен, и тогда всех женщин подряд называл «мадам Бовари». Однажды он упал с велосипеда и сломал себе челюсть.
— Скажи, а что, жена не ругает тебя, за то, что ты ешь ночью? — спросил Э.
— Еще как! — И. стал похож на отчитываемую хозяином поджавшую хвост собаку. — Она называет меня слабовольным существом и говорит, что НАТО — прочнее, чем «Венский союз».
— Женщины лишь одной разновидности способны оскорблять мужчин, оспаривая их мнения и задевая самолюбие, — заметила, приостановившись лишь на пару секунд, проходившая мимо Кларнетта, женщина, подчеркнуто не связанная с производством кабельной продукции, в строгом черном платье с белой, но не матово, а чуть серебрящейся шалью на плечах, — на вашем мужском жаргоне их называют «ведьмами».
Она ушла. Э. смотрел ей вслед, любуясь колыханием шали. И. грустно глядел не то в землю, не то себе под ноги, хотя это одно и то же.
— Вы согласны со сказанным? — присоединяясь, наконец, к беседующим и грустно улыбаясь, спросила Г.
Ей никто не ответил, но теперь компания была в полном сборе, и время было затеять полноценный литературный спор.
— Есть такой род литературы, такой способ письма, — заявил Э., — когда далеко друг от друга разнесенные в тексте яркие образы и глубокие мысли погружены в обильную и нелепую мешанину слов. Это — письмо-ловушка. После того, как поверишь захватившим тебя в начале чтения четким очертаниям выведенных автором образов, оценишь ясность соответствующих личному опыту мыслей, трудно, если вообще возможно, поверить, что весь прочий туман — полная и безнадежная белиберда и дребедень. Вот еще чуть-чуть поскребу, думаешь, сдвину в сторону, как на окне в номере южной гостиницы, все занавески и шторы, и откроется широкий, как море, ландшафт авторской мысли! И возвращаешься снова и снова к длинным, темным, мучительно вывернутым фразам, уже едва ли не заучиваешь их наизусть, однако смысл опять ускользает.