Растоптанная роза

– То есть вы утверждаете, что родились в одиннадцатом веке?

– В двенадцатом. В тысяча сто пятом году от Рождества Христова. Это двенадцатый век.

– Угу, – молодой врач поправил тяжелые очки в роговой оправе, все время норовившие съехать ему на нос.

По мнению Карла, эти очки были нужны исключительно для того, чтобы придать господину психиатру более презентабельный вид, потому что выглядел он так себе: тощий какой-то, прыщавый, побрился клоками, как подросток. Но на нем белый халат, а значит, он здесь босс. Карл вздохнул.

– И как

же вы попали из… двенадцатого века в наше время?

Книжек что ли про попаданцев перечитал?

– Я никуда не попадал, – спокойно ответил Карл уже в сто пятый раз. – Я просто дожил до этого времени. Я бессмертный. Я живу вечно. Я не могу умереть.

Как еще более доходчиво это объяснить? Психиатр начал листать его карту.

– Но на прошлых сеансах вы утверждали, что были призраком.

Ну вот, пошли ненужные детали… Карл поерзал на стуле и попробовал пошевелить руками, стянутыми длинными рукавами смирительной рубашки.

– Было такое, – неохотно признался он.

– А почему вы стали призраком? – врач снова поправил очки.

У Карла зачесался нос.

– Это неприятная история, я не хочу об этом вспоминать.

– Вы говорили, что это связано с вашим отцом. Расскажете о нем?

Карл от удивления подался вперед, прядь длинных рыжих волос упала на лицо, и он сдул ее. Интересно, когда это он успел про папашу растрепать? А, ну да, они же его неделю назад чем-то накачали и проводили сеанс гипноза. Карл не возражал – гипноз лучше водолечения. Вообще, что это за манера обливать сумасшедших водой? Какой полудурок придумал, что это помогает человеку стать нормальным?

Врач снова сверился с записями.

– Карл, ваш отец сюда не попадет. Вы можете не бояться.

А Карлу-то чего бояться? Это тебе, Очкарик, бояться надо будет. Хотя, конечно, да, папаша – это проблема. Наверное, даже психологическая проблема. Карл закусил губу. Раз уж он здесь торчит, может, стоит, как они выражаются, «проработать» эту проблему?

– Ваш отец жестоко с вами обращался? – пустил пробный шар психиатр.

Карл задумался. Ну это было полудикое средневековье, тогда все друг с другом жестоко обращались.

– Да нет, в принципе, – наконец, ответил он.

Очкарик смотрел на Карла и скалился, в смысле, «доверительно улыбался». Карл сжалился.

– Понимаете, у меня кроме отца-то никого и не было. Мать я почти не помню, а отец… он всегда был… Ну таким, недостижимым, могущественным… красивым, – неохотно признал Карл. – Мне хотелось его одобрения, чтобы он меня заметил, а ему было наплевать на меня. Так, знаете, как на собаку, которая вокруг ног крутится – можно по настроению пнуть, а можно за ухом почесать.

Глаза Очкарика – Карл вдруг понял, что это прозвище подходит врачу идеально – загорелись, он что-то быстро застрочил в карте. Типа нашел общий язык с пациентом, мрачно усмехнулся про себя Карл.

– Вы что-то делали, чтобы заслужить его одобрение? – мягко спросил Очкарик.

– А то! – Карл фыркнул. – Я пил как лошадь с четырнадцати лет и даже целую деревню спалил. Так история с деревней очень даже привлекла папашино внимание. Прилетело мне тогда, конечно…

Очкарик застрочил с удвоенной силой. Зря про деревню сказал, подумал

Карл, у них же как: поджигает, мучает животных, ходит под себя – значит, маньяк. И будут его пичкать какой-нибудь дрянью в еще больших количествах.

– Я всегда любил животных, – предусмотрительно заметил Карл. – Я сам всегда ухаживал за своими лошадьми.

На Очкарика это не произвело впечатление, он жаждал дальнейших откровений о папаше.

– Именно после этого вы стали призраком?

– А? Нет…

Рассказать что ли? Да черт с тобой, подавись.

– В общем, папаша решил меня женить. Ну в те времена так было принято… Она была очень хорошей, мы друг в друга влюбились, но папаша все тянул. Ну я и…

Тут Карл заколебался.

– Убил я его, короче.

Очкарик подпрыгнул на стуле.

– Но не насмерть, – тут же поправился Карл, – он же тоже бессмертный. Короче, папаша очухался на следующий день, а у меня память пропала… там еще одно обстоятельство есть, но я не хочу о нем сейчас рассказывать… Тогда дурок не было, особенно таких комфортных, как у вас, – Карл решил на всякий случай подольститься, – так что он меня в монастырь отправил. Два года я там просидел, а потом ко мне память вернулась. Вместе с папашей, кстати, – Карл заржал, посчитав эту шутку очень удачной, – короче, он приехал, убил меня и сделал призраком. Я там торчал до тысяча девятьсот семьдесят пятого года, – Карл прищурился, – восемьсот сорок девять лет получается.

Очкарик понимающе кивал, отчего стал похож на игрушку, которую ставят на приборную панель автомобиля.

– Доктор, как вы считаете, наши отношения с отцом можно назвать токсичными? – с очень серьезным лицом спросил Карл.

– Думаю, да, – ответил Очкарик, не распознавший в словах Карла иронию. – На сегодня все.

Он снова что-то застрочил в карте. Ну точно, дозу колес повышает, подумал Карл. Открылась дверь, вошел санитар и вывел Карла в коридор. Коридор был омерзительного желтого цвета, впрочем, как и все в этом проклятом заведении. Карл почесал нос о плечо и покорно поплелся вперед.

– Слышь, Дункан Маклауд, давай шевелись быстрее, – санитар пнул его под зад.

Карл отвечать не стал. В первый раз он любезно пояснил этой тупой Горилле, что Маклауд – выдуманный герой и к тому же шотландец, а Карл – француз и, на минуточку, самый что ни на есть настоящий. За эти откровения Карл огреб двухчасовое купание в холодной воде, так что повышать культурный уровень местных работников он больше не собирался.

– Быстрее, я тебе сказал… – рыкнул Горилла.

Карл покорно прибавил шаг. Поворот, еще поворот, лестница, по которой идти в смирительной рубашке очень неудобно, но Горилле на это плевать, потому что у него вот-вот начнется обеденный перерыв, а лифта ждать долго. Подняться на этаж выше, а там такой же желтый коридор. Ну не совсем такой же, тут стены давно не красили, так что они уже не желтые, а почти серые, с желтоватым оттенком. Если в каком-нибудь модном каталоге красок искать цвет под названием «безнадежность», то он будет выглядеть именно так. За поворотом «безнадежно» серого коридора должна была быть его палата, заслуживающая отдельного красочного описания, но тут появилась Она.