Ратное счастье
Шрифт:
— Товарищ Вахнов, я бы вас попросил...
Солдат, конфузясь и не понимая, переспрашивает: Нас?
Не «вас». А лично вас. — Сомочкин пока не знает, что на войне это не принято. И невдомек ему, что бывалый солдат-фронтовик форму вежливости в устах начальства воспринимает как отчуждение или недоверие, порицание. И наоборот, командирское «ты» для него означает что-то доверительное, почти родное. Уважающий же себя солдат никогда не позволит «тыкать» командиру, независимо от звания и возраста обоих. В этом и заключается один из обычаев войны, который с первых же дней по добровольному и общему признанию получил права неписаного
Вахнова я спросила с самого порога?
— Так какая же деталь в пулемете лишняя?
— Уже доложили! Ну и тре-па-чи... — возмутился Вахнов.
Почему это «доложили»? Я серьезно спрашиваю.
Да не можете вы такого спрашивать, потому что это моя хохма!
Как бы не так. У этой придумки борода ниже колена.
Как так?
— А вот так. — Разговор шел в темпе и шока на полушутливой и мирной волне. — Хочешь, я тебе подобных придумок с десяток подкину?
— Гм... Интересно б послушать. — На лице солдата печать лукавого недоверия: «Шутишь, ротный?..»
— Хорошо. Вот скажи, Иван, сколько спиц в пулеметном катке?
Вахнов насмешливо развел руками:
— «Придумка»... Восемь. А что? Разве нет? Шесть?
— Ладно. А сколько отверстий в надульнике?
Восемь?..
А может быть — двенадцать? Придешь, обязательно сосчитай и то и другое.
Забавно. Ну а еще?
Можно и еще. Когда спусковая тяга на надульник наматывается?
Постойте-постойте... А... покупаете? Она ж никогда не наматывается: где — тяга; а где — надульник!..
А ответ, между прочим, есть.
Какой, товарищ старший лейтенант? А ну, скажите!
Скажу. Когда исправишься.
Так я ж завсегда...
Ну это, положим. Как к тебе относится командир взвода? — Ох, хитрец, как насторожился: уши встали топориками.— Не думай: не выпытываю. Ты ж сам капитану Перовскому в моем присутствии жаловался, что тебя всю жизнь обижают. Вот и интересуюсь. Не обижает ли командир взвода?
Это младший лейтенант Сомочкин? А от него никто обиды не видит. Миляга. И заботливый такой: так и шустрит, так и шустрит, чтобы солдат всем был ублаготворен. Верите ли, обедать не сядет, пока мы не поедим. И обходительный такой парнишка: голоса не повысит.
Значит, хороший человек? Тогда зачем же ты его подводишь? Выходит, неблагодарный ты, Иван, парень. Себялюб. А сам обижаешься...
Как это так?
А так вот. Нагрубил капитану Рубановичу ты, а ответит за это твой командир взвода: плохо тебя, извини, этакого верзилу, воспитывает. Да и мне перепадет кое-что. А ты думал как?
Да ничего я такого не думал, товарищ старший лейтенант!
То-то и оно, что не думал. А ты иди да и подумай хорошенько. Сам же видишь, нескладно получается. Не то.
Нашу милую беседу с Вахновым, в которой мы, кажется, поменялись ролями, в том смысле, что теперь не он, а я ловила его на слове, прервал Соловей. Просунувшись в дверь землянки, он сказал:
— Там Мишка за вами прибежал. На оперативку кличут. Я вам ужин приберу.
Оперативку-летучку проводил в командной землянке батальона не кто иной, как капитан Рубанович, с которым мы так мило простились со скрытой надеждой не встречаться как можно дольше. В блиндаже было тесно и неуютно. Лампа-гильза, заправленная
Напрасно я заранее растопырила все колючки. Еще раз подтвердилась истина, как ошибочно бывает первое впечатление: капитан Рубанович в своем обзоре был беспристрастен. И он совсем не придирался, но в его словах было немало горькой правды. Капитан Рубанович тактично, не называя фамилий, которые нам и так были больше чем хорошо известны, перечислял факты, по очереди загибая пальцы прирожденного музыканта. Я невольно обратила внимание на его красиво подстриженные и ухоженные ногти. Для сравнения поглядела на свои и только вздохнула. «Граф учтиво поцеловал ее надушенную ручку». Смешно. И в самом деле надушенная... щелочью. Оружейная гарь и масло намертво въелись в поры, а ногти в трещинах, обломанные. Мне вдруг вспомнилось, как после окончания курсов, в ожидании назначения в штабе армии, я попала на танцы в офицерском походном клубе и, нисколько о том не заботясь, отбила партнера от блондиночки-ефрейтора. Девчонка в отместку громко сказала: «Офицерша, а руки грязные!» Тогда мне было наплевать, а теперь, задним числом, вдруг стало почему-то обидно.
Капитан Рубанович был прав: да, передышку мы использовали далеко не с полной нагрузкой — только одно тактическое занятие успели провести по-настоящему. А потому, слушая капитана, помалкивали. В заключение капитан Рубенович остановился на вопросе низкой культуры наших офицеров. И опять на конкретном примере. Именинником тут оказался комсорг Вовка Сударушкин, который, в нарушение субординации, в присутствии солдат и капитана — гостя — так обратился к замкомбату Кузьмину: «Фома, прыгай сюда! Фома, черт глухой!..»
Вовка начал краснеть с затылка и сразу, бедняга, вспотел. Мы, такие же грешники, осторожно хихикали в кулаки. А Фома Фомич возмутился: «В самом деле, комсорг, ты распустился! Какой я тебе Фома?» Капитан Рубанович посмеялся вместе с нами и попросил желающих откровенно высказаться. Однако наше батальонное начальство безмолвствовало. Ну а мы— и тем более. Виноваты — и все тут. Но капитан Пухов не утерпел: завелся и потребовал ни больше ни меньше, как немедленно приданные пулеметные взводы передать в полную собственность командиров стрелковых рот!
— Во дает! — возмутился Фома Фомич. — Это что же, выходит, специально для тебя будут уставные штаты пересматривать?
Капитан Рубанович, тщетно стараясь скрыть улыбку, попросил Пухова обосновать свою мысль. И тот обосновал:
— Что же получается, товарищи? Сопливому мальчишке и слова сказать нельзя — огрызается! Да еще это самое... матом!..
Тут взвилась я:
Неправда! Младший лейтенант Сериков из интеллигентной семьи.
Сядь, Александр Яковлевич! — осадил Пухова замкомбата Ежов. — Капитану неинтересны наши семейные дела. Сами разберемся. — И кинул на меня раскаленный взгляд. Я — на Парфенова, а тот даже и не смотрит в мою сторону!.. Вот тебе и доверила: «под личный и каждодневный контроль...» Ох, разберись, командирша, не то хватишь шилом патоки...