Раяд
Шрифт:
– Да я понял, – отмахнулся Разбирин, которого бесили все эти тайны мадридского двора. – А что мэр?
– А что он может? – хмыкнул Жердин. – Его, видимо, заодно с Красильниковым и похвалят. Ну не будут же они отказываться от похвалы. Район в полном шоколаде. Но мыто, – снова понизил голос Жердин, – прекрасно знаем, что это счастье долго продолжаться не будет – полыхнет рано или поздно. И тогда полетят головы. Да и потом, что вообще за фигня?! Негры устроят в Москве свой Гарлем, арабы – Мекку какую-нибудь, китайцы.
–
– Вот-вот. Кстати, – продолжил Жердин, – мне тут интересную историю рассказали. В Кузьминске. Ну, это такой городок недалеко от китайской границы. В общем, их мэр в День России разрешает местным националистам пройти по улице, где море китайцев живет. За день до шествия все китаезы оттуда сматываются. На улице оставляют десяток иномарок, ларьки ставят, киоски какие-то вещевые. Потом эти кретины маршируют, машины сжигают дотла, ларьки ломают и сжигают, вещи рвут и портят, окна в домах бьют. Вот так всю агрессию выплеснут, митинг проведут на руинах ларьков и разойдутся. И целый год тишина.
– А в чем суть? – удивился Разбирин.
– За день до шествия туда пригоняют убитые машины, которым одна дорога – на свалку. Ларьки наскоро делают из фанеры, вещи заранее скупает мэрия. Ну и она же вставляет побитые окна в домах. А китайцы целый год просто копят некую мзду в казну мэрии, и эта сумма используется для выплеска агрессии.
– А потом?
– Что потом?
– Ну, когда митинг проводят, дальше не идут бить?
– Нет. Через двадцать минут после начала митинга туда стягивается подразделение ОМОНа и всех на хер разгоняет. Они, конечно, убегают, но убегают довольные, что удалось что-то там погромить и сжечь.
– Понятно, – вздохнул Разбирин.
– Хуже другое. Понимаешь, Василий Дмитрич, самая большая проблема – это информация. Интернет, слухи, пресса. Особенно желтая. Если о районе пойдет слух по всей Руси великой, то не исключаю, что такой метод ведения дел, так сказать, расползется по городам и весям. Вон в Омске выходит какая-то националистическая газетенка – «Правое дело» или «За правое дело», короче, что-то такое. Так там кто-то упомянул наш райончик. Правда, точно не написано где, но написано, что, мол, в Москве люди взялись за ум и тэдэ и тэпэ. Понимаешь?
– Так что ж теперь делать?
Жердин почесал шею.
– Ну, с газетами мы еще поборемся. А вот вам… вам нужно раскрыть организацию. Ну там нацистская символика или экстремистская литература, ее распространение, разжигание межнациональной розни, может, митинг какой-то. Или акция. Вот тогда будет конкретика. Тогда берем за жабры. Ну и конечно, надо раскрывать убийство Оганесяна. И тянуть за ним всю цепочку.
– Ясно, – сказал Разбирин, все еще переминая пальцами незажженную сигарету.
– Хорошо, коли тебе ясно. Мне лично ни хрена не ясно. Ладно, Василий Дмитрич. Ступай, как говорится,
Разбирин приподнялся, пожал руку и двинулся к двери.
– Слушай, Василий Дмитрич, – вдруг окликнул его Жердин.
Разбирин обернулся.
– А правда, что там прямо так чисто? Ну в районе этом.
– Правда, – сухо ответил Разбирин и, бросив скомканную сигарету в мусорное ведро у двери, вышел.
Жердин хмыкнул и покачал головой.
XIX
Дом в Рыбьем переулке Костя нашел сразу. Тем более что окна первого этажа, откуда доносились голоса и музыка, были нараспашку.
Найдя нужную дверь, Костя надавил указательным пальцем на звонок. Музыка из квартиры доносилась еле слышно – видимо, дверь была обита войлоком или чем-то еще.
Костя направил взгляд прямо в глазок – вдруг за ним наблюдают. Однако «наблюдение» явно затянулось – на звонок никто не реагировал. Костя было потянулся еще раз к звонку, но в этот момент дверь приоткрылась и в проеме показалось не совсем трезвое, лучше сказать, совсем не трезвое лицо молодого человека лет восемнадцати.
– Привет, – сказало лицо. – Че-то тебя давно не видно.
Веки говорившего были полуопущены – алкогольная интоксикация в классическом выражении. Говорящий при этом слегка пошатывался – было ощущение, что дверь он открыл каким-то сверхусилием, и стоит этому «усилию» исчерпать себя, как он повалится вперед, и дверь может снова закрыться от упавшего на нее тела.
Именно поэтому Костя не удивился, что его «узнали», – клиент невменяем.
– Ну че встал? – сказал парень, по-прежнему шатаясь, словно стоял на палубе. – Проходи, коли пришел.
Теперь его глаза были полностью закрыты.
– Ты – Геныч? – спросил Костя и попытался втиснуться в образовавшийся проем.
– Посторонись, Гордей, – неожиданно раздался чей-то голос из глубины квартиры. В ту же секунду перед Костей вырос парень лет двадцати пяти с мерцающей сигаретой в зубах. Он слегка оттолкнул пьяного Гордея в сторону, от чего тот тут же завалился набок, выпав из поля зрения Кости.
– Эк ты его, – усмехнулся Костя.
– Падающего подтолкни, – сказал парень твердым и равнодушным голосом. И после короткой паузы добавил: – Я – Геныч. Тебе кого?
Кажется, этот был трезв. Более чем.
– Не знаю, – сказал Костя, пожав плечами. – Меня пригласили, вот я и пришел.
– Кто? – затягиваясь сигаретой и прищуриваясь от лезущего в глаза дыма, спросил парень.
– Бублик с Димоном.
– Хм, Бублик, говоришь. Стой здесь.
Дверь закрылась, и Костя снова остался стоять один на лестничной клетке. Честно говоря, его уже немного начала утомлять вся эта конспирация. С другой стороны, любая блоха не плоха – глядишь, что и выгорит.