Раяд
Шрифт:
– Нахуя мне твои вонючие деньги? Мне нужно, чтобы ты исчез вместе со своими сраными деньгами.
– Куда его? – спросил один из державших, когда они вытащили жертву в тамбур.
– Давай налево, там столбов больше, – равнодушно отозвался главный.
Двое из компании тут же бросились к дверям и стали растягивать их в разные стороны. Двери сначала не поддавались, но потом со скрипом распахнулись, и свежий ночной ветер влетел в тамбур, пузыря майки и куртки. Один из компании встал около двери в соседний вагон, другой напротив. Еще двое держали кавказца за рукава куртки.
– Ну че, бля? –
Один из дежуривших у дверей достал железный прут и ловко вставил его между дверьми, блокируя их.
Кавказец продолжал говорить что-то просящим тоном, но из-за шума ничего невозможно было разобрать.
– Давай, прыгай, рожа черная! – закричал главный. – Эй, отпустите его – он сам прыгнет.
Двое державших пассажира разжали руки, и тот остался стоять один, шатаясь на подпрыгивающем полу электрички. Он растерянно глядел на раскрытые двери, за которыми в вечерней темноте пролетали деревья и дома.
– Давай, урод, сам прыгай или я, бля, тебя, суку, по частям буду сбрасывать! – заорал главный.
Перепуганный пассажир облизал пересохшие губы и окинул взглядом узкое пространство тамбура. Деваться было некуда. Разве что.
То, что произошло дальше, оказалось полной неожиданностью для нападавших. Поезд еще мотало на стыках, как вдруг окровавленный пассажир подпрыгнул к торчащему на стене стоп-крану и изо всей силы рванул рукоять экстренного тормоза вниз. Сила инерции бросила всех стоявших на ногах куда-то вперед, и лишь виновник этой неожиданной остановки остался стоять на ногах, держась за ручку стоп-крана, как за спасательный круг.
Раздался нечеловеческий скрежет колес, и, прежде чем кто-либо успел оправиться после столь резкого броска, «кавказец» подбежал к дверям и с криком неуклюже вывалился наружу.
– Бля, сука! – закричал главный, подбегая к дверям.
За ним бросились и все остальные. Поезд отчаянно скрежетал колесами, готовясь к последнему отрезку тормозного пути. Вглядываясь в непроглядную тьму весенней ночи, бритоголовая компания увидела метрах в двадцати фигуру «выпавшего» – он ковылял по направлению к густым зарослям придорожных кустов.
– Прыгай! – заорал главный одному из стоявших около двери.
– Да ты че, Гремлин?! Да и смысл какой? Он вон где! Мы пока его найдем, он заляжет где-нить, и привет.
Через пару секунд поезд встал.
– Бля, сучара, повезло, – сказал главный и вдруг схватил стоявшего рядом приятеля за шею и притянул к себе, уткнувшись головой лоб в лоб, глаза в глаза.
– Плинтус, бляха-муха, – «нежно» протянул он. – Хули ты меня палишь? Я же предупреждал – никаких кличек, тем более если она – фамилия. В следующий раз сам прыгать будешь.
– Извини, Гремлин, – жалобно протянул тот.
– Ладно, замнем для ясности.
Гремлин отпустил приятеля, сплюнул на пол тамбура и посмотрел на остальных. Те переминались с ноги на ногу, опустив глаза.
– Ну че встали, как бляди на параде? – подмигнул он им и усмехнулся. – Сейчас менты пойдут проверять, кто стоп-кран дернул. Все равно съебываться надо.
Он вздохнул и первым спрыгнул в открытую дверь.
XIV
В
Костя сидел напротив и старался смотреть майору прямо в глаза. Хлыстов ему не понравился с первой секунды. Никаких особых предпосылок для неприязни у Кости не было – майор оказался вполне любезным и словоохотливым. Но, как говаривал какой-то философ, человек говорит для того, чтобы скрыть то, что он думает. А майор говорил много. При этом он не бегал глазами, не суетился, вел себя вполне раскованно, дружелюбно, часто смеялся и легко «держал» Костин пристальный взгляд. Но именно это и было тем самым, что смущало Костю больше всего. Глаза Хлыстова. Они были абсолютно пусты. Не глупы, не хитры, не бесстрастны, а именно пусты. Если принять за истину пословицу «Глаза – зеркало души», то либо у майора они были из тонированного стекла, либо у него не было души. В его глазах ничего не отражалось и ничего не выражалось. Ни напряжение, ни работа мысли, ни любопытство. Ничего. Со стороны могло даже показаться, что майор безнадежно слеп – настолько отсутствующе глядели его глаза в пространство.
«Вот уж точно, – думал Костя, слушая говорливого Хлыстова, – такому бы я бы даже план сортира в Кремле не доверил – продаст. Если найдет покупателя, конечно».
В этот момент Костя понял, что Хлыстов, кажется, рассказывает ему какой-то анекдот.
– А она мужу в ответ: «А тапочки твои я давно выкинула!»
Это была явно финальная фраза, и майор засмеялся. Глаза его при этом по-прежнему оставались пустыми, как у мертвеца.
«Чисто зомби», – внутренне поежился Костя, но вслух ничего не сказал, только улыбнулся, изображая, что понял юмор рассказанного анекдота.
Хлыстов заметил искусственность улыбки и, откашлявшись, задавил бычок в переполненной пепельнице.
– Ладно, – сказал он, придавая лицу серьезный вид. – Шутки в сторону. Значит, не дает покоя наш район? Все звонят да присылают. Что на этот раз?
Костя выдержал необходимую актерскую паузу, по-прежнему стараясь смотреть майору в глаза, а затем усмехнулся:
– А что, первых двух разовнедостаточно?
– Ну во-первых, если вы про Исмамбекова, – сказал Хлыстов, доставая новую сигарету, – то есть если мы говорим о первой смерти – это чисто несчастный случай. Это вы там наверху горазды из искры пламя раздувать. А я могу напомнить. Исмамбекову было семьдесят шесть лет. Плюс-минус. Около подъезда его дома с ним случился инфаркт. Он упал и умер.
– И никто не вызвал «скорую», – добавил Костя задумчиво, словно говорил сам с собой, – Хотя в это время суток во дворе были десятки людей, прохожие.
– А вы что, хотите кого-то за это посадить? – услужливо спросил майор, чувствуя скрытую агрессию собеседника.
– Было бы неплохо, – ответил Костя, улыбнувшись и откинувшись на спинку стула.
Хлыстов пропустил это пожелание мимо ушей и зажег сигарету, затянувшись так, что щеки, казалось, вот-вот встретятся у него во рту.