Раяд
Шрифт:
ИЗ ЗАПИСКИ И. СТАЛИНА к Г. ЯГОДЕ
22 декабря 1934 года
Т. Ягода!
Один мальчик-пастух несколько раз в шутку кричал «Волки!». К нему приходили на помощь, но волков не было. Когда же волки действительно появились, мальчику никто не поверил. И волки съели мальчика. Вы, товарищ Ягода, напоминаете мне этого мальчика. Вы так часто кричите «Шпионы!», что, когда появятся настоящие шпионы, советский народ вам не поверит. И не придет к вам на помощь. Подумайте об этом.
Почему расстреляны профессора Гречанинов, Вайсман, Бирнбаум, а вместе с ними арестована вся кафедра исторического факультета МГУ? Что за безобразие?! Не кажется ли вам, товарищ Ягода, что слова «доказательно объяснить» и «немного проучить» не совсем соответствуют глаголу «расстрелять»? Давайте будем внимательнее относиться к словам. Иначе мы скоро начнем сажать и расстреливать совсем невинных людей. А это возмутительно и недопустимо. Остальных же арестованных профессоров следует все-таки хорошенько проверить. Думаю, вы могли бы провести с ними небольшую воспитательную работу в вашем учреждении. Не сомневаюсь, это пойдет им только на пользу. Раз они оказались в тюрьме, значит, было за что. Дыма без огня не бывает.
И. Сталин
А.
20 декабря 1934 года
Дорогой Евгений Осипович,
пишу в растрепанных чувствах и несколько сумбурно. Почти вся кафедра истфака арестована по обвинениям во вредительстве, соглашательстве, национал-уклонизме, оппортунизме, попутничестве, примиренчестве, приспособленчестве, политической близорукости и еще черт-те в чем – я по-прежнему ничего не смыслю в этой тарабарщине. Но все эти люди были коммунистами до мозга костей, если угодно, верными ленинцами! Я чудом избежал ареста, ибо буквально за неделю до этого уволился из университета по собственному желанию, решив целиком посвятить себя научной работе. Хотя совершенно не понимаю, насколько моя работа вредна или полезна советской власти – я никогда не рассматривал науку с политической точки зрения. Теперь же, куда ни копни, каждое слово в науке ли, в искусстве ли должно быть сначала согласовано с «компетентными органами» на предмет верности идеям ленинизма. До сих пор единственным компетентным органом я по наивности считал свой собственный мозг, если не говорить о высших сферах. Но пример с профессором антропологии Романовым заставляет меня думать иначе. Стоило ему заикнуться на одной из лекций о том, что труд – не единственный фактор, который сделал из обезьяны человека, как его обвинили в двурушничестве, групповщине, беспринципности и перерожденчестве. Цитирую по памяти заявление, которое сделал на заседании специальной комиссии ее председатель Кобелев: «Эта гнусная выходка с позволения сказать профессора с подозрительной фамилией Романов еще раз указывает нам на то, что наш враг не дремлет и некоторые троцкистские прихвостни с белогвардейским прошлым, такие, как вышеуказанный товарищ, хотя слово "товарищ" я бы в данном случае не употреблял, еще отравляют своим присутствием нашу жизнь. Похоже, их гнусное белогвардейское прошлое нет-нет, да и дает о себе знать». Во-первых, совершенно непонятно, как «троцкизм» Романова сочетается с «белогвардейщиной». Во-вторых, все «белогвардейское прихвостничество» Романова заключалось в том, что в 1918 году его мать выходила какого-то раненого поручика (сам Романов в этот момент находился в экспедиции на Урале). Выздоровевший поручик, видимо, в знак благодарности, обокрал его мать, вынеся из избы все иконы и уведя единственную корову. Об этом эпизоде Романов со смехом сам рассказывал всем подряд (и Вашему покорному слуге). Теперь же, как выясняется, это «гнусное белогвардейское прошлое» ему аукнулось.
Сейчас Романов арестован и сослан куда-то на Север.
И все-таки, и все-таки.
С любовью и уважением,
А. Переверзин
А. ПЕРЕВЕРЗИН – Е. ВИНОГРАДОВУ
20 декабря 1934 года
Дорогой Евгений Осипович,
я чрезвычайно благодарен Вам за то, что Вы в свое время посоветовали мне обратиться к Шестакову. Он действительно оказался высококлассным специалистом, ведь именно благодаря ему нам удалось пролить свет на некоторые обстоятельства жизни и исчезновения раядов.
Вы были правы, когда посоветовали обратить внимание на появление в Раяде Святополка Спасителя. Дело, похоже, обстояло так. Раяд изначально был неким плавильным котлом («хоть с виду беспорядок, в нем свой порядок есть») – отсюда и разнообразие обнаруженных нами предметов утвари, торговли и ремесел. Дела в тот период у раядов обстояли не хуже и не лучше, чем у многих тогдашних племен, однако когда появился Святополк, то он первым делом попытался обратить внимание раядов на иноземцев, которых в то время действительно было чрезвычайно много. Именно под его влиянием и прямым руководством раяды решили, что настал момент улучшить свое благосостояние путем ограничения, а затем и прямого выдворения чужестранцев за пределы Раяда. Отсюда и прозвище Святополка – Спаситель. Огнем и мечом еще недавно мирные и смирные раяды начали разгонять всех, кого считали чужими. Вскоре практически все иноземцы были выдворены или уничтожены физически. И тут меня занимают еще два имени, которые всплыли при дешифровке рун, найденных в Раяде: первое имя – это торговец Владияр, второе – некто Благолюб. Владияр, который целиком поддержал Святополка, похоже, не только не пострадал от бесчинств, устроенных раядами, а даже обогатился, поскольку быстро прибрал к рукам многое из того, что было брошено бежавшими из Раяда иноземцами. Что же касается Благолюба, то он в этот сложный период проявил себя как наиболее безжалостный и непримиримый воин. Именно с его подачи действия раядов (бывшие поначалу жесткими, но последовательными) постепенно приняли агрессивный, кровавый, а главное, непонятный характер. О дальнейшей судьбе Благолюба и Владияра мне пока ничего неизвестно. Но их исчезновение смущает меня меньше, чем внезапное исчезновение Святополка и последовавший за этим упадок Раяда. А главное – обилие захоронений традиций отнюдь не праславянских, относящихся явно ко времени исчезновения Раяда. Какая между ними связь, я пока понять не могу. Если все иноземцы были изгнаны, откуда взялись все эти захоронения? Да еще в таком количестве.
Теперь относительно русской государственности. На сей счет существует, как Вы знаете, две теории: норманнская и антинорманнская. Первая гласит, что варяги были фактически скандинавами, вторая – что они происходили из западно-славянских земель. Рюрика называли то немцем, то шведом, то просто помором. Я же смею предположить, что с приходом Святополка Спасителя и изгнанием иноземцев развитие жизни в Раяде приняло такой благоприятный оборот, что раядам стало тесно, и они поспешили распространить свое влияние и на другие народы. В таком случае в Новгород пришли вовсе не немцы или западные славяне, а жители северо-восточной Руси, то есть раяды. Это был небольшой раядский род, именуемый юриковичами, поскольку жили они на открытом пространстве, проще говоря – на юру. Именно они и отправились в путь, как миссионеры в Южную Америку. В Новгороде их приняли как иноземцев, хотя еще у Ломоносова написано, что говорил Рюрик на «славенском» языке. Сами же юриковичи свое происхождение скрыли, ибо раяды считались племенем маленьким и не особо авторитетным, тем более в государственных делах. Появление же буквы «р» в имени объясняется только тем, что таким образом род юриковичей хотел сохранить свою принадлежность к племени раядов. Но это, конечно,
И все-таки, с чего начался упадок раядов и откуда такое количество поздних иноземных захоронений? Вот два вопроса, которые меня терзают.
Удастся ли мне завершить начатое, не знаю. Единственное, что меня радует, – это появление учеников и, надеюсь, продолжателей моего дела.
С любовью и пожеланием всех благ, вечно преданный Вам, А. Переверзин
XXI
Костя стоял у замызганного столика летнего кафе на Фрунзенской набережной и пил пиво. Выбраться из района в центр Москвы его вынудил Разбирин, который не доверял никаким мобильным связям и всему предпочитал живое общение. Докладывать особо нечего, но Лена была в школе, и Костя решил, что вырваться на час в центр не помешает. Надо было постараться взглянуть на все, что произошло за последние несколько дней, отстраненно, извне, со стороны. А это лучше удается, когда ты выбираешься из гущи событий в самом буквальном смысле. Пиво он не любил, но это кафе было их с Разбириным условленным, а точнее давно облюбованным местом, где кроме пива ничего никогда не продавалось.
Отхлебывая мелкими глотками из бокала горькую жидкость, Костя пытался понять, можно ли за что-то зацепиться в этом скользком деле. Точнее, зацепиться-то можно было за все и вся – вопрос только в том, как скоро эта нить оборвется, никуда не приведя в конечном счете. В том, что все так или иначе связаны, Костя не сомневался. Но связь пока вырисовывалась абстрактная. Допустим, Геныч имеет какие-то дела с Гремлиным. Допустим, Хлыстов юлит, а на самом деле знает Геныча более чем лично. Ну и что с того? И куда деть остальных жителей, которые так упорно закрывают глаза, а точнее, приветствуют все перемены, происходящие в районе. Костя почувствовал, что колеблется в выборе метода, по которому надо действовать. Это была его извечная двойственность, доставшаяся от родителей. Отцовская жилка требовала военной решительности, мамина – обдуманности и неторопливости.
Вообще Костя вырос в семье следователей. В переносном смысле, конечно. И сам он часто повторял эту шутку, имея в виду старую теорию ведения допроса с участием двух следователей: доброго и злого. Добрый следователь сочувствует обвиняемому и даже как бы осуждает несдержанного напарника, злой слепит в глаза настольной лампой и бьет. И часто именно той самой настольной лампой и часто именно в область глаз. И хотя подследственный прекрасно понимает, что оба следователя добиваются одной и той же цели, а именно признания, добрый все равно кажется ангелом, а злой чертом, то есть крайностями, выбор между которыми очевиден. Если уж каяться, то, конечно, не тому, кто норовит заехать тебе по физиономии.
Конечно, до рукоприкладства в Костиной семье дело не доходило, но отношение к себе со стороны родителей он определял именно так: добрым следователем была мама, злым – папа. К тому же это удивительно точно отражало их, так сказать, классовую принадлежность: мама – филолог и преподаватель русского языка, стало быть, мягкотелая интеллигенция, папа – профессиональный военный, значит, милитарист и консерватор. В реальности же все было сложнее. Можно даже сказать, с точностью до наоборот. По иронии судьбы, Костин отец вырос в семье советских интеллигентов, а значит, был военным в первом поколении, тогда как семья Костиной мамы сплошь состояла из военных и, стало быть, ей предстояло стать первой в роду «интеллигенткой». Вполне возможно, что именно это хитросплетение и сблизило их в свое время – каждый ощущал на себе бремя первопроходца и в какой-то степени изгоя. Это позволило им быстро найти общий язык с родителями своей половинки, которые хоть и были недовольны выбором профессии своего ребенка, зато были рады выбором личным – каждый получил по новому «правильному» родственнику.
Конечно, много позже, когда Костя уже женился на Веронике, и у них родилась Леночка, он понял, что злым следователем его папа не был. Эта невыгодная роль была ему навязана мамой, точнее, той безграничной любовью, которую она проявляла к маленькому Косте. Тем более что эта любовь, гипертрофированная, помноженная на «долгожданность» ребенка, как любая крайность, иногда приводила к катастрофическим последствиям. Отец часто мотался по командировкам, инспектируя военные объекты, и воспитание легло на плечи мамы, которая физически не успевала следить за растущим отпрыском. Костя этим пользовался и большую часть времени проводил во дворе. Когда же отец возвращался, то начинались «суровые будни». Он строго следил за Костиной дисциплиной, ходил в школу, расписывался в дневнике, отчитывал за неважные отметки и всячески поддерживал образ грозного отца. Начинались разные «Не груби матери», «Что ты себе позволяешь?», «Как ты себя ведешь?» и классическое «Вот в мое время». Последнее было особенно смешно слышать из его уст, ибо «в его время» родители с него пылинки сдували, и единственный раз, когда они решили выразить свое недовольство поведением сына (а именно, демонстративно ушли в театр), это было его решение стать военным. Дело было в восьмом классе и тогда они еще надеялись, что он одумается.
Нет, конечно, отец любил Костю не меньше мамы. Но как же часто Косте хотелось, чтоб папа выражал эту любовь как-нибудь менее коряво. Впрочем, однажды, когда Косте было четырнадцать, отец зашел к нему в комнату поздно вечером и присел на край кровати. Костя только-только начал засыпать, когда почувствовал чье-то присутствие в комнате. Он открыл глаза и в темноте различил силуэт отца, сидевшего у него в ногах. Сначала он хотел что-то спросить, но передумал. Отец ничего не говорил – просто сидел, опустив голову. Костя тоже молчал, не зная, что сказать. В такой тишине они провели минут десять. В какой-то момент Косте показалось, что отец ведет с ним бессловесный диалог, может, что-то спрашивает, может, отвечает на воображаемые вопросы. В конце этого диалога он вдруг поправил одеяло на Косте и тихо сказал: «Спи». Затем встал и вышел. Это «спи» показалось Косте таким странным и непривычным, что он еще долго не мог уснуть – отец никогда не заходил к нему в комнату перед сном, никогда не желал спокойной ночи и уж тем более не садился на кровать и не поправлял одеяло. Это было в декабре 1995 года. Больше Костя его не видел. В ту же ночь отец улетел в Чечню, где через месяц погиб. Как уже говорилось, история была туманной. Был уазик – нет уазика. Некоторые разметанные части, точнее, фрагменты машины удалось обнаружить на одной из горных дорог, но ни о каком официальном захоронении речи, конечно, идти не могло.
Возможно, именно поэтому мама не стала говорить Косте о смерти отца. Раз нет похорон, значит, можно повременить с известием, подготовить сына психологически. Но конспиратор из Костиной мамы вышел плохой. Через пару месяцев, незадолго до Костиного пятнадцатилетия, она проговорилась. Костя почему-то дико обиделся на нее, на полгода забросил школу, ушел жить к приятелю. За эти полгода успел переварить и обиду на мать, и боль от потери отца. Но вместе с душевным выздоровлением пришло внезапное и гораздо более глубинное понимание произошедшей беды.