Разбег
Шрифт:
Помолчали. И заговорили о фронте, об отходе наших частей. Говорили с тревогой, но не сомневались — это всего лишь маневр, чтобы затянуть фашистские полчища в глубь лесов и равнин и там уничтожить. Взрывы бомб, пожарища в городах, фашистские десанты — все это воспринималось, как в кино. Тамара Яновна гораздо сильнее чувствовала, хотя прошло больше двадцати лет, обстановку империалистической, когда в Москву прибывали поезда с вшивыми больными солдатами, и в одном из таких вагонов приехал Ратх. После долгой болезни и голодовки он был, как
После того, как убрали скатерть, Юра лег тут же на тахте. Мать и тетка принялись собирать ему в дорогу вещевой мешок. Он, глядя на них, посмеивался: «Вот уж поистине — женщины! Чуть что — они сразу за харч! Можно подумать, у Красной Армии других забот нет, кроме как поесть!» Он лежал, и было у него такое ощущение, что он слышит, как где-то далеко-далеко взрываются бомбы, свистят артиллерийские снаряды, скачут конники и кричат «ура». И совсем он пока не ощущал жуткой реальности всепожирающего пламени войны. Голод и смерть уже властвовали на просторах Украины и Белоруссии: тысячи беженцев и тысячи пленных советских людей умирали, лишенные самого обыкновенного куска хлеба.
Потом, когда Галия ушла спать, Тамара Яновна долго еще сидела у изголовья сына и смотрела на его красивый мужественный профиль.
— Юрочка, а эта девушка… Кажется, Таня… Ты с ней попрощался? — Тамара Яновна понимала, что говорит глупые слова, и виновато улыбалась.
— Мама, она будет ждать меня. Справим свадьбу, — как только разгромим Германию, и я вернусь домой.
— Ты ее любишь, Юра?
— Ну вот еще! Какие-то странные вопросы у тебя, — смутился он.
— Я бы хотела, чтобы она приехала ко мне в гости. Пожила бы у меня.
— Мамочка, но она же работает… Она — завлабораторией. — Он мечтательно помолчал и успокоил мать: — Вообще-то, Таня знает твой адрес. Она напишет тебе…
На рассвете отправились на вокзал.
День только начался, а на вокзале — не протолкнуться. Впечатление такое, что новобранцы не ложились спать, а провожающие не уходили с перрона. Тягучий гул от множества голосов, словно поток большой реки, несся с перрона на привокзальную площадь. В этом гуле почти не было слышно треска фаэтонных колес, хотя черные лакированные коляски беспрестанно подъезжали и вновь откатывались от вокзала в город.
Часов в одиннадцать подъехали в автомобиле военком со штатскими из горисполкома. Поднялись на перрон, затем зашагали вдоль теплушек. Потом построение и перекличка новобранцев, по спискам.
Провожающих оттеснили к невысокому забору. Здесь в толчее, Тамара Яновна, пробиваясь в первый ряд, чтобы лучше видеть Юру — он стоял впереди своей небитдагской группы новобранцев, — встретилась с Зиной Иргизовой.
—
Зина обняла Тамару Яновну, всплакнула вдруг:
— Сердара моего тоже отправляют. Так и не дождался маленького. Так ему хотелось увидеть.
— Ну, ну, не надо плакать, — Тамара Яновна погладила причесанные просто, по-бабьи, волосы Зины. — Вернется твой Сердар, ничего с ним не случится.
Зина улыбнулась, вынула платочек и вытерла глаза.
— Если б знала, что будет война, я воздержалась бы от маленького. Тоже поехала бы на фронт. Некоторые наши медички уже собираются, а мне здесь придется.
— Здесь тоже сидеть не дадут. — Тамара Яновна обнадеживающе посмотрела на Зину. — Разве не слышала о госпиталях? Говорят, уже везут в тыл раненых. Скоро и в Ашхабаде госпитали откроются. А как начнут работать госпитали, то сдашь своего маленького в ясли, а сама будешь день и ночь в операционных. Это не легче, чем на фронте.
— Но я же акушерка! — напомнила Зина. — К тому же, и на фабрике — при здравпункте.
— Фабрику у тебя не отнимут, можешь не беспокоиться. — Тамара Яновна улыбнулась. — Будешь и в госпитале, и на фабрике, и в яслях.
Перекличка между тем закончилась. Тамара Яновна поспешила к Юре. Зина со своим мужем подошли к ним.
— Ну, вот и снова встретились! — Сердар подал руку.
— В каком вагоне едешь? — спросил Юра.
— В четвертом. Там наши ребята.
— А я в восьмом. Приходи в гости. Мамаша мне бутылку коньяка в вещмешок положила. Выпьем в дороге. — Юра посмотрел на мать.
— Вот видишь, как надо, — сказал Сердар Зине. — Коньяк в дорогу кладут, а ты простой пшеничной не купила. Только и знаешь: «Нельзя тебе выпивать».
Зина, жалея его и думая, как бы всерьез не обиделся, пригласила всех в ресторан. Тамара Яновна пыталась отказаться, но Зина настойчиво упрашивала — пришлось согласиться. Тем легче было разочарование, когда, войдя в ресторан, они увидели непроходимую толпу, крик, ругань у буфета. Тогда Зина отправилась в магазин. Вскоре вернулась с шампанским, но пить не из чего. Юра сбегал в свой вагон и принес два стакана. Пили поочередно. Тамара Яновна пила и думала, как это все глупо и бестолково выглядит. Но странно, казалось, что именно этой глупости и бестолковости всегда ей и не хватало.
Сердар, подбрасывая, словно взвешивая на ладони, пустую бутылку из-под шампанского, заговорил кичливо:
— Вот такими чушками мы будем встречать их хваленую мотопехоту. Только эти чушки будут начинены взрывчаткой. Бамц под ноги — и ваших нет. Глядишь, и человек тридцать как коровьим языком слизнуло.
— С самолета что ли будешь такие чушки бросать? — удивилась Зина.
— Зачем, с самолета! Я же не о себе говорю. Я — о пехоте нашей. А что касается нас, авиаторов, тут совсем другое дело. Мы — на бреющем.