Разбитые сердца

Гувер Колин

К Дакоте я привыкла. И сколько бы ни презирала его, он надежен.

Я вновь беру трубку и набираю номер Дакоты. Отец сказал, что мне нужно быть в аэропорту через пять часов, но если буду ждать, пока Дакота заснет, он может вовсе не ответить на звонок. Я хочу добраться туда, пока есть такая возможность.

Когда Дакота поднимает трубку, меня накрывает облегчение. У него полусонный голос.

— Да?

— Привет. Мне нужна услуга.

Наступает минутное молчание, и Дакота отвечает:

— Серьезно, Бейя? Сейчас ночь.

Он

даже не спрашивает, что мне нужно, и все ли у меня в порядке. Сразу раздражается на меня. Надо было положить конец происходящему между нами, как только все началось.

Я прокашливаюсь.

— Мне нужно в аэропорт.

Слышу, как он вздыхает, будто я досаждаю ему. Я знаю, что это не так. Быть может, я для него лишь предмет обоюдной сделки, но это сделка, от которой он в восторге.

Я слышу скрип кровати, будто он садится.

— У меня нет денег.

— Я не… я не за этим тебе звоню. Нужно, чтобы ты подбросил меня до аэропорта. Пожалуйста.

Дакота издает стон и отвечает:

— Дай мне полчаса. — И вешает трубку. Я тоже.

Я прохожу мимо Гэри и с силой хлопаю сетчатой дверцей, выходя из дома.

За многие годы я научилась не доверять мужчинам. Большинство из тех, с кем я имела дело, такие, как Гэри Шелби. Баз неплохой, но я не могу не принимать в расчет, что он вырастил Дакоту. А Дакота — просто более симпатичный и молодой Гэри Шелби.

Я слышу истории о хороших мужчинах, но начинаю думать, что это выдумка. Я думала, что Дакота один из лучших. Большинство мужчин с виду напоминают Дакоту, но внутри под слоями кожи и подкожных тканей по их венам бежит недуг.

Вернувшись домой, я обвожу взглядом свою спальню, размышляя, хочу ли взять что-то с собой. У меня мало вещей, которые стоит забрать, поэтому я беру несколько смен одежды, расческу и зубную щетку. Сложив вещи в пластиковые пакеты, чтобы не промокли, если я вновь попаду под дождь, я убираю их в рюкзак.

Я снимаю со стены портрет матери Терезы перед тем, как выйти дожидаться Дакоту за дверью. Пытаюсь засунуть его в рюкзак, но он не лезет. Беру еще один пакет, убираю портрет в него и, взяв с собой, выхожу из дома.

Глава 2

Мертвая мать, пересадка в Орландо и несколько часов в ожидании вылета, отложенного из-за погодных условий, позади — и я на месте.

В Техасе.

Едва ступив с самолета на трап, я чувствую, как предвечерний зной обжигает и плавит мою кожу, словно масло.

Безжизненно и безо всякой надежды, я бреду по указателям в зону выдачи багажа, чтобы встретиться с отцом, который наполовину моя плоть и кровь и вместе с тем странным образом чужой мне человек.

В моей памяти нет неприятных переживаний, связанных с ним. Я бы даже сказала, что время, проведенное у него летом, создало одни из немногих приятных воспоминаний из моего детства.

Неприязнь

в его адрес вызвана как раз недостатком связанных с ним переживаний. Чем старше становлюсь, тем отчетливее осознаю, как мало усилий он приложил, чтобы быть частью моей жизни. Порой я задумываюсь, какой бы стала, если бы проводила с ним больше времени, чем с Джанин.

Выросла бы я такой же недоверчивой, если бы хороших событий в моей жизни было больше, чем плохих?

Может, и так. А может, и нет. Порой мне кажется, что лишения сильнее формируют личность, чем доброта.

Доброта не проникает так глубоко. А плохое обращение до того сильно марает душу, что не отмыться. Оно навсегда остается внутри, и мне кажется, что люди, едва взглянув на меня, тотчас видят все мои травмы.

Все могло быть иначе, если бы травмы и добрые поступки оказали одинаковое влияние на мое прошлое, но, к сожалению, этого не случилось. Добрые поступки, совершенные в мой адрес, я могу пересчитать по пальцам. А чтобы пересчитать плохие, не хватит пальцев на руках всех присутствующих в аэропорту.

Мне потребовалось немало времени, чтобы стать неуязвимой к дурному обращению. Возвести стену, которая защищает меня и мое сердце от людей вроде моей матери. От парней вроде Дакоты.

Теперь я из стали. Нападай, мир. Невозможно ранить неуязвимое.

Я поворачиваю за угол и останавливаюсь, увидев отца сквозь стекло, отделяющее охраняемую зону аэропорта от общедоступной. Я смотрю на его ноги.

На обе ноги.

Я окончила школу всего две недели назад, и хотя уж точно не ждала, что отец появится на выпускном, все же лелеяла крохотный лучик надежды, что он приедет. Но за неделю до выпускного он позвонил мне на работу и сообщил, что сломал ногу и не сможет прилететь в Кентукки.

С виду ни та, ни другая нога не сломаны.

Я тотчас испытываю приступ благодарности за то, что стала непробиваемой, иначе подобная ложь наверняка бы меня ранила.

Он стоит возле зоны выдачи багажа, и костылей поблизости не видно. Шагает туда-сюда без труда и даже не прихрамывает. Я не врач, но думаю, что перелом за пару недель не заживает. А даже если бы и зажил так быстро, то физические возможности все равно были бы ограничены.

Он еще даже не взглянул на меня, а я уже жалею, что приехала.

В минувшие сутки события развивались так быстро, что я не успела их толком осмыслить. Моя мать мертва, в Кентукки я больше ни ногой. И следующие несколько недель мне придется провести с человеком, с которым я и двухсот дней не пробыла за всю свою жизнь.

Но я справлюсь.

В этом вся я.

Я выхожу в зону выдачи багажа, как раз когда отец поднимает взгляд. Он прекращает метаться, но руки, засунутые в карманы джинсов, так и остаются на месте. Вид у него взволнованный, и мне это даже нравится. Я хочу, чтобы его пугало собственное безучастие к моей жизни.