Разбитые сердца
Шрифт:
— Спасибо.
Я иду за охранником, который ведет меня в большое открытое помещение. В нем стоят несколько столов, и почти все их занимают люди, пришедшие навестить других заключенных.
Выглядит угнетающе. Но не настолько, как я ожидала. Я думала, что буду сидеть по другую сторону стекла и не смогу к нему прикоснуться.
Я сразу ищу Самсона взглядом и вижу, что он сидит один за столом в другой стороне комнаты. На нем темно-синяя роба. При виде него в чем-то, кроме привычных пляжных шортов, все происходящее начинает казаться мне более реальным.
Подняв наконец взгляд и увидев
— Мне жаль, — говорит он.
— Я знаю.
С минуту он обнимает меня, но я не хочу, чтобы у него были неприятности, поэтому мы отстраняемся, и я сажусь напротив него. Стол очень маленький, и мы сидим недалеко, но кажется, будто между нами весь мир.
Он берет мою руку в ладони и кладет их на стол.
— Я должен тебе много объяснений. С чего ты хочешь, чтобы я начал?
— С чего угодно.
Он немного раздумывает о том, с чего начать. Я подношу вторую руку к его рукам, и наши ладони в сплетении лежат на столе.
— Все, что я рассказал тебе о матери — правда. Ее звали Изабель. Мне было пять лет, когда она погибла, и хотя я плохо помню свою жизнь до ее смерти, знаю, что она резко изменилась, когда мамы не стало. Рейк — мой отец, об этом я умолчал. После смерти мамы он был сам не свой, если не уходил в море. Словно для него немыслимо находиться там, где не было ее. Поэтому он забрал меня из школы, и мы несколько лет прожили на его лодке. Такой была моя жизнь, пока Дарья не забрала его у меня.
— Вот что ты имел в виду, когда сказал, что Дарья разбила тебе сердце?
Он кивает.
— Где ты был, когда налетел ураган?
Самсон напрягает челюсти, будто не хочет возрождать это воспоминание. Отвечая, он смотрит на наши руки.
— Отец отвел меня в церковь. Там укрылись многие жители, но он отказался остаться со мной. Хотел убедиться, что лодка надежно привязана, потому что в ней была вся наша жизнь. Он сказал, что вернется до темноты, но с тех пор я больше никогда его не видел. — Самсон снова смотрит мне в глаза. — Я хотел остаться на полуострове, но после урагана на нем ничего не осталось. Тринадцатилетнему ребенку там было сложно спрятаться, а тем более выжить, и мне пришлось уехать. Я знал, что если скажу кому-нибудь, что мой отец пропал, то меня определят в интернат, поэтому следующие несколько лет я старался оставаться невидимым. В итоге я стал работать с другом в Галвестоне, берясь за случайную работу, например, косил лужайки. Того самого парня мы и встретили в ресторане. Мы были юны и маялись дурью. В итоге нам это аукнулось.
— А что за обвинение в поджоге?
— По сути, не моя вина. У владельца в доме была дерьмово сделана проводка, но если бы я той ночью не влез в дом и не включил свет, он бы не загорелся. Поэтому формально в этом виноват я. — Самсон переплетает наши пальцы. — Как только я узнал, что выдан еще один ордер на мой арест, я решил сначала вернуться сюда в последний раз, а потом прийти с повинной. Сам не знаю, что я рассчитывал здесь найти: облегчение или своего отца, но в итоге нашел и то, и другое. А еще встретил
— Откуда ты узнал код от сигнализации?
— Хозяин использовал номер дома в качестве кода. Самый простой пароль.
Мне сложно его осуждать, потому что это было бы редкостным лицемерием с моей стороны. Напротив, меня восхищают его навыки выживания.
— А что насчет Военно-воздушной академии? Что-то из этого было правдой?
Он опускает взгляд, не в силах смотреть мне в глаза, и мотает головой.
— Я хотел отправиться в Военно-воздушную академию. Таков был мой план, пока я все не просрал. Но кое о чем я солгал. Например, о том, что это семейная традиция. Многое из того, что я говорил, неправда. Но мне нужно было оправдать свое пребывание в этом доме ложью, которую я не хотел тебе говорить. Поэтому я не отвечал на твои вопросы. Мне не хотелось врать тебе. Или кому-то еще. Просто...
— У тебя не было выбора, — говорю я, закончив его мысль. Я понимаю. Сама всю жизнь это испытывала. — Ты сам говорил, что плохие поступки мы совершаем из-за силы или из-за слабости. Ты врал, не потому что был слабым, Самсон.
Он делает медленный вдох, будто боится того, что я скажу дальше. Вся его выдержка рассеивается, когда он смотрит мне в глаза. И от его взгляда, кажется, будто стены начинают сжиматься вокруг меня.
— Вчера по телефону ты сказала, что не поедешь в Пенсильванию.
Это не вопрос, но он явно ждет моего ответа.
— Я не могу тебя бросить.
Он мотает головой и убирает руки. Проводит ладонями по лицу, будто недоволен мной, но потом сжимает мои ладони еще сильнее.
— Ты пойдешь в колледж, Бейя. Это мои проблемы, и не тебе их решать.
— Твои проблемы? Самсон, твои поступки не так уж ужасны. Ты был ребенком, который в одиночку рос на улице. Как тебе было встать на ноги, когда ты впервые вышел из тюрьмы? Я уверена, если объяснишь, почему начался пожар и почему ты нарушил условия досрочного освобождения, они поймут.
— Суду неважно, почему я нарушил закон, важно лишь, что нарушил.
— А должно быть важно.
— Не имеет значения, насколько несовершенна система, Бейя. Мы с тобой не изменим ее за одну ночь. Мне светит несколько лет, и ни ты, ни я, ничего не можем с этим поделать, так что тебе незачем оставаться в Техасе.
— Ты — веская причина. Как я буду навещать тебя, если уеду в Пенсильванию?
— Я не хочу, чтобы ты меня навещала. Я хочу, чтобы ты отправилась в колледж.
— Я могу пойти в местный колледж.
Он смеется, но в его смехе не слышно веселья. Это раздраженный смех.
— Почему ты такая упрямая? Таков был наш план все лето: наши пути разойдутся, когда ты уедешь учиться.
Его слова ранят меня, сводят все нутро. Мой голос звучит не громче шепота.
— Я думала, все изменилось. Ты сказал, что в наших сердцах выросли кости.
Самсон реагирует на мои слова всем телом. Сникает, будто я причиняю ему боль. Я не хочу сделать ему больно, но он заслуживает большего. Он не был для меня мимолетной связью.