Разбитые сердца
Шрифт:
Дверь открыта, и мне хорошо видно, что происходит за пределами комнаты. Мужчину в состоянии наркотического опьянения держат под стражей в помещении напротив. Все время, что мы здесь просидели, было слышно, как он произносит непонятные звуки. Я вздрагиваю каждый раз, когда он это делает.
Я должна была уже привыкнуть к такому поведению, потому что оно было привычным в моем доме. Мама постоянно что-то бормотала себе под нос. Особенно в прошлом году. Разговаривала с невидимыми людьми.
Я
Маму арестовывали несколько раз. Не уверена, за что именно, но это всегда было связано с наркотиками. Хранение. Попытка приобретения. Я помню, как несколько раз соседка забирала меня среди ночи и приводила спать к себе домой.
Я была не способна оказать маме всю помощь, в которой она нуждалась. Я не раз пыталась, но мне это было не по зубам. Оглядываясь назад, я жалею, что не сделала больше. Может, нужно было связаться с отцом.
Не думаю, что она была плохим человеком, если бы не была больна. А зависимость и есть болезнь, верно? Болезнь, которой я подвержена, но решительно настроена не заболевать.
Я размышляю, какой бы мама была, если бы не наркотическая зависимость. Была бы она в чем-то похожа на меня?
Я поглядываю на отца.
— Какой была моя мать, когда вы познакомились?
Похоже, мой вопрос выбивает его из колеи. Он мотает головой.
— Я плохо помню. Извини.
Не знаю, почему ожидала, что он ее помнит. Между ними случилась связь на одну ночь, когда он был немногим старше меня. Наверняка оба были пьяны. Иногда мне хочется спросить его, как они познакомились, но сомневаюсь, что хочу знать. Уверена, дело происходило в баре, и во время знакомства не было романтичных эпизодов, о которых он мог бы вспомнить.
Я размышляю, как вышло, что отец оказался таким нормальным, а мать стала худшей версией себя из всех возможных. Дело только в том, что она была наркоманкой? Или это дисбаланс природных данных и воспитания?
— Как думаешь, люди — единственные существа, которые склонны к зависимостям? — спрашиваю я у отца.
— Что ты имеешь в виду?
— Например, к наркотикам и алкоголю. У животных есть пагубные пристрастия?
Отец блуждает взглядом по моему лицу, будто не может понять озвученные мной вопросы.
— Кажется, я где-то читал, что лабораторные крысы могут пристраститься к морфию.
— Я не об этом. Я хочу знать, есть ли вызывающие привыкание объекты в естественной
Отец чешет лоб.
— Твоя мать — наркоманка, Бейя? — спрашивает он. — Ты это пытаешься мне сказать?
Не могу поверить, что я до сих пор не рассказала ему, что она мертва. И не могу поверить, что он до сих пор не догадался.
— Больше не наркоманка.
Он в тревоге щурит глаза.
— Я даже не знал, что она ей была. — Он смотрит на меня, начиная все больше волноваться. — С тобой все хорошо?
Я в ответ закатываю глаза.
— Мы среди ночи сидим в полицейском участке. Нет, не хорошо.
Он дважды моргает.
— Да, понимаю. Но твои вопросы... Они... какие-то бессмысленные.
Я выдаю смешок. Он звучит в точности, как смешок отца. Еще одна моя черта, которая мне меньше всего в себе нравится.
Встаю и разминаю ноги. Подхожу к двери и выглядываю в коридор, надеясь где-нибудь краем глаза увидеть Самсона, но его нигде нет.
Будто между моментом, когда я села в полицейскую машину и моментом, когда мне удастся поговорить с Самсоном, целая пропасть. Огромная эмоциональная пропасть, в которой я ничего не чувствую и меня ничто не волнует, кроме предстоящего разговора.
Я отказываюсь принимать происходящее, и возможно, поэтому, пока я жду, мои мысли спутаны. Если приму это — то рискую убедить себя, что Самсон совершенно чужой мне человек. Но вчера ночью все казалось совсем иначе.
Второй раз за лето я внезапно поражаюсь тому, как резко может измениться жизнь всего за день.
Возвращается офицер Феррелл, сжимая кружку кофе обеими руками. Я отхожу от дверного проема и прислоняюсь к двери. Отец встает.
— У нас есть все ваши данные. Можете идти.
— А как же Самсон? — спрашиваю я.
— Он сегодня не выйдет на свободу. И вероятно, не выйдет еще долго, если только кто-то не внесет за него залог.
Ее слова проникают мне прямо в грудь. А долго — это сколько? Я прижимаю ладонь к животу.
— Я могу с ним увидеться?
— Его все еще допрашивают, и через несколько часов он должен будет встретиться с судьей. Посетители будут допущены к нему, начиная с завтрашнего дня с девяти часов утра.
— Мы не будем его навещать, — говорит отец.
— Нет, будем, — возражаю я.
— Бейя, ты наверное, даже настоящего имени этого парня не знаешь.
— Его зовут Шон Самсон, — отвечаю я, защищаясь. Но затем вздрагиваю и смотрю на офицера, задумавшись, не соврал ли он и на этот счет. — Разве его не так зовут?