Разбойник
Шрифт:
Халиль-бей был человек родовитый, с многочисленными родственниками. Его дед занимал высокий пост, пользовался в тех краях неограниченной властью. Не только благодаря своему положению и богатству, но и благодаря поддержке разбойников. В те времена знать опиралась, с одной стороны, на правительство, с другой — на разбойников.
На пятый день Чакырджалы поцеловал руку старому ага.
— Обойди все наши становища, — предложил ему тот, — познакомься с нашими племенами. Это знакомство тебе пригодится. — Он перечислил все недружественные племена и добавил
Ночью у родника на самой вершине Пятипалой горы Мехмед спросил у Хаджи Мустафы:
— Знаешь, о чем со мной говорил юрюкский ага?
— Знаю, — ответил Хаджи.
— Откуда? — изумился юноша.
— Он сказал тебе, что в разбойничьем деле самое важное — надежные укрытия. Без них разбойнику смерть.
— Он и тебе так говорил?
— Нет. Это он говорил еще твоему отцу, когда тот поднялся в горы. Такой совет он дает каждому разбойнику, на чью помощь рассчитывает. Ведь юрюкам нужна охрана. Не будь нас, завтра налетят какие-нибудь обиралы, отнимут все до последнего.
«А ведь верно», — подумал Мехмед.
Услышав, что Чакырджалы ушел в горы, Хасан-чавуш срочно собрал свой отряд и вместе с лейтенантом Хюсню-эфенди пустился его преследовать.
— Нет, вы только посмотрите на этого птенца желторотого, — бурчал он всю дорогу. — Забыл, видно, как я ухлопал его отца. И самого его изловлю. Молод, неопытен. Хорошо, что пустился в разбой еще мальчишкой. Подрасти он, наберись опыта, схватить его было бы не так-то просто. А сейчас это дело плевое. Изловлю его, как куропатку. Вместе с его дружками. Они тоже новички, ничего не смыслят.
Чавуш облазил все горные склоны, обошел все деревни, но так и не смог напасть на след Чакырджалы. Неделю ищет, месяц ищет — и все попусту. Но надежды не теряет.
— Сегодня мы заночуем здесь, — сказал Хаджи Мустафа, — Хаджи-эшкийа должен сообщить нам, где Хасан-чавуш, что он делает. Есть и еще одно дельце… — Какое дельце, он не объяснил, сел, задумался.
А места кругом такие благодатные! Бежит, журчит вода по сосновому желобу, затем, ниспадая, вьется серебряной лентой по склону. По бережкам сочно зеленеют лужайки. Мята, ятрышник, цветы. Рои пчел. Под соснами — мягкие моховые тюфяки, ляжешь — утонешь. Лишь кое-где пробрызнули верхушки трав. Лето уже на исходе, надвигается осень. Веет легкий ветерок. С ветки на ветку перелетает птица. И ни одного другого живого существа поблизости.
Чобан Мехмед положил ружье, прилег, ручьем любуется. Запах так и сводит с ума: он словно крепкий напиток, настоянный на разных травах, на мху и хвое.
Чобан — высокий дюжий двадцатишестилетний парень, красавец. Говорит очень редко — так уж полагается, зато поет часто, голос у него сильный, чистый и звонкий.
Он сын солдата, погибшего в Йемене. Долго пастушил у одного ага, но в конце концов это ему осточертело, а тут как раз подвернулся Хаджи-эшкийа, в контрабандный промысел его втянул. С тех самых пор он не расстается с оружием и кавалом. Когда Чобан играет на своем рожке, все заслушиваются —
Хаджи Мустафа поднял голову, посмотрел на Чобана, который лежал неподвижно, словно погруженный в дрему, и сказал, улыбаясь:
— Вот сукин сын! Только подойдет к роднику, сразу заваливается. Просто так лежит, или на кавале играет, или песню затягивает.
Чобан только ухмылялся, слушая его.
— Подойди-ка, — продолжал Хаджи Мустафа. — Успеешь еще належаться, соня. Дело есть.
Когда Чобан встал и подошел, он спросил:
— Ружье заряжено?
Чобан молча кивнул.
Хаджи вынул из его ружья все патроны, потом зарядил снова. Чакырджалы, сидя, с любопытством следил за каждым его движением.
Хаджи погладил ружье и положил его к ногам Чакырджалы. Поцеловал ему руку, поднес ее ко лбу.
— Отныне ты наш эфе, — торжественно проговорил он. — Да помогает тебе Хызыр! Да ослепнут твои враги и да будут сильны твои друзья!
Отойдя в сторону, он со значением поглядел на Чобана. И тот повторил ту же церемонию.
Чакырджалы, растроганный, поднялся с травы.
— Стало быть, Хаджи, принимаемся за настоящее дело?
Мустафа кивнул.
— Пошли вам бог здоровья и сил! — воскликнул Чакырджалы. — Да охрани всех нас Аллах от позора перед друзьями и врагами!
Отныне они должны свято блюсти разбойничьи обычаи. Хаджи уже не наставник, а нукер. Нукерам же не полагается спрашивать эфе, что делать, куда идти, соваться со своим мнением: это, мол, так, это не так. Если эфе их спрашивает, они отвечают, нет — молчат. Его слово для них закон. Обычай запрещает им возражать, а если они все же осмеливаются, то рискуют получить пулю в лоб.
Хаджи взял в руки ружье:
— Разреши, мой эфе.
Чакырджалы разрешил. Одними глазами.
Хаджи выпустил пять пуль в склон горы.
— Разреши и Чобану, мой эфе.
И Чобан выстрелил пять раз. За ним и сам Чакырджалы. Вздрогнули, загудели потревоженные горы. Округлое лицо Чакырджалы раскраснелось от волнения.
Заночевали они возле родника. Хаджи хотелось спуститься к юрюкским шатрам, однако высказать свое желание он не решился. Отныне распоряжается их вожак, и его решение непререкаемо.
Проснувшись рано утром, Чакырджалы сказал Чобану, который был на карауле:
— Разбуди Хаджи.
— Слушаюсь, мой эфе.
Молча позавтракали.
— Хаджи, — сказал Чакырджалы, на этот раз без обычного обращения «дядюшка», — я думаю, нам не следует ходить в становье юрюков. Рано еще нам нос задирать, расхаживать с гордым видом: смотрите, дескать, какие мы молодцы! Сперва надо показать себя. А без этого нас и людьми-то считать не будут.
— Верно, мой эфе.
— И перво-наперво мы должны рассчитаться с Хасаном-чавушем.
— Да, мой эфе.
Послышался свист.
— Посмотри, кто там, — сказал эфе.