Разбойник
Шрифт:
Когда они вернулись, у Хаджи в руках был мешочек.
— Высыпь деньги на стол, пересчитай! — приказал Чакырджалы.
В мешочке оказалось пятьсот лир.
— Ага, время дорого, тащи сюда остальные деньги.
Мустафа-ага вынес еще два мешочка.
— Это все?
— Все.
Хаджи сосчитал. Ровно тысяча триста лир.
— Верни сотню хозяину, — велел Чакырджалы, — может, ему понадобятся деньги на этих днях.
Хаджи нехотя отложил сотню.
— Ага, я слышал, ты человек умный. Теперь сам в этом убедился.
Ага сидел ни жив ни мертв.
— Счастливо оставаться!
Все трое перемахнули через дувал, миновали кладбище и направились прямо в горы.
Рассвет застал их еще в пути.
— Видишь, Хаджи, вон тот кустарник около пересохшего русла реки? — спросил Чакырджалы. — По-моему, неплохое место для привала. Что скажешь?
— Тебе лучше знать, мой эфе.
Вконец измученные, еле держась на ногах, доплелись они до кустов. Укрылись. Розово цвели лавры. Лиловели цветы целомудренника. В воздухе реяли тысячи светло-желтых пчел. С гор тянуло осенним ветерком, вобравшим в себя запах сосен, сухих трав, реки.
— Здесь нам придется пробыть до вечера, Хаджи.
— Другого выхода нет, мой эфе.
Искрилась, горела галька на дне пересохшей реки. Солнечные лучи заливали все кругом.
Разбойники расположились под деревьями.
— Не грех бы и перекусить, Хаджи.
Достали провизию, плотно поели. Чобан привалился спиной к стволу и заиграл на кавале. Да так самозабвенно, будто в целом мире, кроме них, никого нет. Мехмед и Хаджи словно бы и не слышат его. Мехмед ласково поглаживает ложе ружья. Хаджи покуривает. Ни тот, ни другой не боятся, что звуки кавала их выдадут.
Весь день проиграл Чобан. А Чакырджалы и Хаджи сидели погруженные в свои мысли. И вдруг заметили в вышине птиц. Летят тесной станицей, черные-черные на фоне вечернего неба. Мехмед вскочил на ноги. Лицо сияет, так и лучится радостью.
— Хаджи, — закричал он, — Хаджи!
Нукер поднял на него глаза.
— Хаджи! Ведь у нас тысяча двести лир.
— Да, мой эфе.
— Это же куча денег. Целый капитал.
— Да, мой эфе.
— Что, если нам обойти десять-пятнадцать ближних селений?..
— Не понимаю, мой эфе.
— Мы нажили могущественного врага, Хаджи. Почему бы нам не завести могущественных друзей? Еще более могущественных? Ведь нам предстоит иметь дело с Хасаном-чавушем.
— Ясно, мой эфе.
— Вот и хорошо. Когда зайдет солнце, пойдем в эту деревушку, что прямо над нами. Как она называется?
— Не знаю, мой эфе. Никогда там не бывал.
— После этого все окружающие селения будут за нас горой.
С наступлением темноты они перепоясались и тронулись в путь. Войдя в селение, остановили какого-то пожилого человека.
— Я Чакырджалы Мехмед-эфе, сын Чакырджалы Ахмеда-эфе. Покажи нам дом старосты.
Испуганный
— Я Чакырджалы, сын Ахмеда-эфе.
— Добро пожаловать, мой эфе, добро пожаловать, — взволнованно забормотал староста. — Стало быть, ты сынок Ахмеда-эфе. С тех пор как погиб твой отец, нам никакого житья не стало. Донимают нас разные кровососы: ага, беи, грабители. Вот мы и радуемся тебе, сынок.
Пол в его комнате был устлан коврами, на них тюфяки и подушки. Пригласив гостей сесть, староста продолжал:
— Ты уж порадей за нас, простой народ. Дошла до нас весть, как ты посчитался с этим гявуром. Для всей деревни большой праздник. «Ахмед-эфе ушел от нас, но его место не пустует», — говорят люди.
Принесли кофе, закуску. Потом еще кофе.
— Какова будет воля эфе? Нет ли у него каких-нибудь пожеланий? Я расставил вокруг деревни караульных, поэтому можете сидеть спокойно. Если что не так, нам сразу дадут знать. Приказывай, мой эфе.
— У меня к тебе только одна просьба, ага. Скажи мне, сколько у вас в деревне бесприданниц? И сколько молодых парней, что не могут жениться по бедности?
— С удовольствием, мой эфе, с удовольствием! Да пошлет тебе бог здоровья! Вот такой же был и твой отец, Ахмед-эфе.
Он позвал одного сельчанина и свою жену, и втроем они стали перебирать бедных парней и девушек:
— У Бледного Али — одна дочь. У Османа — одна дочь. У Айше — один сын. У Йеменца Дурмуша — один сын…
— Ты забыл сына Чокнутого Эфе. Он же гол как сокол.
— Верно.
Закончив подсчет, староста обратился к Чакырджалы:
— У нас в деревне четырнадцать девушек-бесприданниц и семеро бедных парней. Помощи им ждать неоткуда, разве что ты пособишь, благослови тебя Аллах!
— Собери их всех.
Через полчаса возле дома толпились больше двух десятков молодых людей.
— Раздай по десяти золотых девушкам, — велел Мехмед Хаджи Мустафе.
— Вот ваше приданое, девушки, — сказал Хаджи. — Эфе заботится о вас, как родной отец. — Трясущимися руками открыл мешочек. Эфе сидел не поднимая глаз, даже мельком не поглядел в сторону девушек.
Они, одна за другой, протягивали ладони. Хаджи отсчитывал, только звенели золотые.
После ухода девушек эфе сказал своему нукеру:
— Пусть парни присядут. И пусть не обижаются, что дары наши такие скромные. Я знаю, они заслуживают куда более щедрых.
— Садитесь, ребята, — пригласил их Хаджи.
Эфе склонился к его уху:
— Сперва потолкуем с ними, а потом ты положишь им в карманы по пятнадцати золотых. Кой-кому можно и побольше. Понял?
— Понял, мой эфе.
Завязался разговор. Посыпались жалобы на правительственных чиновников, сборщиков налога, жандармов. Мехмед сидел каменно-неподвижный, внимательно слушал. Входили все новые и новые сельчане. И все рассказывали, рассказывали.