Разношерстная... моя
Шрифт:
Твердислава фыркнула, не сдержавшись, и задорно сверкнула на старшну темными глазками.
– Во-во! – вздохнул тот. – Ты вон у нас и сама до зрелости все никак не дотянешься.
– Ну, ладно, через десяток лет. А коли завтра? – подначила его государыня.
– А коль ты, матушка, завтра помрешь, так беда будет, – не принял ее веселости Хранивой. – Я вот тут озлился на тебя за твои выкрутасы. Да про себя попенял, дескать, затираешь ты Государя, воли ему не даешь. Видать оттого, что бездетен. Не прочувствовал до самых печенок: каково оно легко птенцов из гнезда выпихивать.
–
– А Таймир уже в яйце птенцом не был, – все-таки расслабился сердцем Хранивой. – Этот лешак сам себя растил. Я ж его тока пестовал. Ты давай, не уводи меня в сторону. Короче, признаю: неправ был. Милославу и впрямь рановато бразды в руки давать. Стало быть, и тебе рано помирать – нужна еще. И нужна без дураков. Во всей своей красе и силе. Потому-то и я всем сердцем желаю тебя защитить. Не для тебя, а для себя самого. Мне, знаешь ли, по душе жить при сильной власти и полном порядке в державе. Я за тот порядок и сам своей жизнью вложился, и племяша заложил со всеми потрохами. Так что защищать тебя стану до последнего. Как не крути, а мы с тобой повязаны. Вместе дела воротили, вместе и отвечать станем. Перед той же Ялькой.
Едва помянул оборотенку, государыня посмурнела. Вновь закаменела личиком – спряталась в скорлупку. А как же иначе, коли ее в той скорлупке птенцом в чужую сторону привезли. Да и бросили на произвол судьбы. Лишь в ней она и укрывалась от обидчиков. В нее и до смерти спасаться будет.
– Думаешь, не помилует? – спросила глухо, словно бы равнодушно.
– Скорей всего, – признал Хранивой безжалостно. – Но, тебе не впервой. Ты ведаешь, что драться нужно до последнего. Вот и будем драться.
– И что ж, ты станешь с ней воевать? Это ж, получается, против собственного племянника.
– Да нет. Не против. А вместе с собственным племяшом против нее. Таймир и жизнь для нее, считай, вещи равноценные. А он подрубать корни родной державе нипочем не станет. Так вот, и надеюсь я, что это ее окоротит. Ее месть не как человечья. Тут выбором верного решения и не пахнет. Ялькина месть нечто животное, чему она и сама противостоять не способна. А мы ее вынудим. И плечо подставим, чтоб девчонка не в одиночку сама с собой билась. Укрепим порожденье чужих богов. Глядишь, и человечности ей добавим.
– Ты ври, да не завирайся, – недоверчиво покачала головой Твердислава.
– А чего? У Бати же с Отрыжкой вышло. А мы с тобой чего, дурней что ли?
– Старики ее любили, – пригорюнилась государыня. – А мы…
– Таймир ее тоже любит. С первого же дня. С первого взгляда. Артачится тока лишку. Тож с собой воевать взялся. Ну, да это пройдет. А как пройдет, так его-то любовь Яльку и удержит. Если, конечно, ты у нас вновь выкаблучиваться не примешься!
– Не перегибай, – поморщилась приободрившаяся его посулами Твердислава. – Не такая уж я и дура.
– Верно, не дура! – оборвал ее Хранивой. – Чего-то размякли мы с тобой. Рассупонились не ко времени. Чего там у нас с твоими головорезами?
– Тайка! – приподнялась на подушках государыня.
– Здесь, матушка, – спокойно и твердо ответствовала верная челядинка.
И будь здесь сейчас
– Все ль готово?
– Готово, матушка, – в ее глазах блеснула холодная жестокая усмешка, но губы даже не дернулись.
Натасканная девка – понимает верное поведение. И безжалостная.
– А стол?
– Прям в предбаннике накрыли. Квас, вино, яства – все чистое. Не придерешься. Вран все до последней крошечки отведать заставит. Так я самолично воду в кадке… Это самое. Прям в баньке и отойдут. Они долго париться будут. Чай, с дороги. Обливаться от души станут. Так я им и вторую кадку… тож. А надо, так и в третью плесну. Я зелья в достатке наготовила.
– А коль прочухают? – не моргнув глазом, засомневался Хранивой. – Вдруг на коже чего ненужное выступит?
– Тока испарина, – уверенно успокоила старшну Тайка. – А прочего подозрительного не будет. Меня сама Отрыжка… – тут она споткнулась на слове и потупилась.
– Сама Отрыжка учила, – со вздохом закончила Твердислава. – Да, милая. Так уж у меня не по-человечьи вышло. И за то я перед богами еще отвечу. Чую, дорого заплачу за оплошку смертельную. А перед тобой даже виниться не стану. Нечем мне пред тобой повиниться. Едино надеюсь, что ты меня когда-никогда простишь за злодейство мое дурное.
– Я постараюсь, – честно пообещала Тайка, поднимая на нее глаза. – Пойду я, матушка. Сама за всем приглядеть должна. Никому веры нет, – сурово приговорила она и выскользнула в дверь.
– То-то, что никому! – зло процедила Твердислава. – Батя помер из-за той заминки у двери? Тогда ему Отрыжка яду сунула?
– Тогда, матушка, – вздохнул Хранивой. – Прямо в губы вложила, как целовать бросилась. От муки пыточной спасала. И будет о том. Итак уж истрепали беду нашу вдоль и поперек. Ты давай-ка поспи чуток…
– Не уходи!
– Не уйду, – отмахнулся он. – Вот тут в креслице посижу. Да кой-чего почитаю из твоих новых книжиц. Спи. А утром начнем нашу беду избывать…, как сумеем.
Глава 10
Глава 10
Итак – размышлял на ходу полусотник Тайной управы – нынче они сотворили несусветное: завалили короля Харанга. И, возможно, вслед ему второго. Вот это невидаль! Совсем охренели! Кому сказать – не поверят. Это ж надо умудриться… А после еще добраться туда, где его похвальба обернется пьяными здравицами, а не жуткой карой. К`aртон – двоедушный сукин сын – непременно вышлет погоню, едва чуток развяжет себе руки. Для него не секрет, куда направятся нечаянные помощники. Хорошо бы, чтоб этот упырь успел облапать в горнице короля хоть одну вещицу, смазанную ядом. Ну, да на восторженного дурачка он не тянет. Не станет ликовать, валяясь в королевских постелях, и греть задницу в королевских креслах. Нет, нынче он закрутится, как шпаренный, наводя порядок. Буча-то у них тут подымется нешутейная. Кабы не резня промеж себя.